крадучись, забирался к ней на полати. Одеяло приподнялось, впустив струю холодного воздуха.

Крада инстинктивно дёрнулась, рука сама потянулась к кинжалу, всегда лежавшему под подушкой.

— Т-т-т-т… — послышалось рядом тихое. — Я эт-т-то.

В темноте, в двух вершках от её лица, блеснули два огромных, полных ужаса глаза. Варька.

— Ты чего? — шикнула Крада. — Я же и пришибить могла в темноте да с неожиды.

— Стр-р-р-рашно, — проклацал зубами Варька, залезая на печь. — В оккккно х-х-х-о-о-дит-т-т — смот-т-т-р-р-рит-т-т.

— Да кто же? — она дала мальчишке легкий подзатыльник, исключительно в целях лекарских, чтобы привести в чувство.

— Мо-о-о-ровки, — выдохнул он. — Я мамке не говорил, пусть о хорошем думает, но это они по прошлой зиме батю свели из дома и загуляли, а теперь за мной ходят.

— Что за моровки? — Крада пока мягко пыталась спихнуть мальчишку с полатей. Ей и одной тут спать было тесно.

— Перед морозом приходят из полыньи, девки снежные, — деловито объяснил Варька. — Я с тобой посплю, — он нырнул под одеяло и тут же принялся накручивать его на себя.

— Чего со мной? — лягнулась Крада. — К мамке иди.

— Так если ей скажу, она напужается.

— А я нет? — Крада пихнула Варьку так сильно, что он вылетел на пол, взвыл тихонько, но тут же осёкся.

Потёр ушибленный бок, показал девице кулак и полез обратно.

— Ты чужая, — как ни в чём не бывало объяснил, удобно располагаясь. — Тебе-то что?

— Вот тебе и здрасьте, — обиделась девица. — Раз чужая, так меня и пугать, значит, до потери живота можно?

— Знаешь, — серьёзно сказал Варька. — Мне кажется, не очень-то тебя напугаешь.

— Это тебе кажется, — вздохнула Крада. — Меня напугать ничего не стоит.

— И вон какой кречет у тебя есть!

— Волег-то? — Крада фыркнула. — Здоров он зайцев пугать.

— А говорят, на Леся кинулся, — сообщил Варька. — Вчера, когда вы поругались у места, где Зыра нашли…

Шиш перекочевой, да ведь не было там никого, откуда разговоры пошли? И это еще никто не знает о случившемся только что у Таси.

— А толку-то? — вздохнула Крада. — Ладно, оставайся, но если будешь одеяло к себе тягать, вылетишь у меня как миленький.

Варька боднул ее плечо в темноте, что должно было означать согласие, и затих. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже. Холодные ноги отогрелись, и он перестал походить на дрожащего зайчонка, превратившись просто в тёплый, тяжёлый комок у неё под боком.

Крада лежала, глядя в потолочную тьму. Шорохи за окном стихли. Девки снежные, ветер ли…

Моровки… Крада о таких не слышала, в реке никого, кроме навок, никогда не наблюдала. Завтра она посмотрит, что там за полынья у них.

Мысли, липкие и усталые, цеплялись за обрывки дня: золотистый взгляд, полный муки, — алая царапина на скуле, — холодное веретёнце в пальцах. Они вертелись, как те снежинки за окном, не складываясь в картину. Только в тяжёлый, беспокойный ком в груди.

Варька всхлипнул во сне и прижался лбом к её плечу. Его дыхание было тёплым и ровным. Это маленькое, доверчивое тепло стало последней каплей. Напряжение, державшее её всю ночь, лопнуло. Сознание сползло в тёмную, бездонную яму, унося с собой и страх, и стыд, и вопросы. Сон накрыл её, как снежный сугроб — внезапно, тяжело и беззвучно.

Глава 8

Беда не дуда, станешь дуть — слезы идут

Крада вышла из избы Людвы ещё затемно, когда небо на востоке занималось чуть светлее сажи. Хотелось, чтобы потише, чтобы никого на пути к реке не встретить.

Дорога, протоптанная за зиму, утопала в синих сугробах. Снег слепил даже в этом полумраке, отдавая холодным, мёртвым сиянием. Варька сказал, что полынья должна быть недалеко от ледянки, где ребятня, развлекаясь, весь снег вокруг истоптала.

Вот и ледянка — гладкий скат, уходящий с обрыва почти к самой реке. Около действительно утоптано, но никакой полыньи. Лёд лежал сплошным сизым щитом, даже ветра не было, чтобы позёмкой сдуть снег и обнажить обман.

Крада присела на корточки у самой кромки, где лёд встречался с сугробами. Провела рукавицей по поверхности, сгребла рыхлую снежную пыль. Под ней — твёрдая, пузырчатая гладь. Мёртвая. Крада вглядывалась в неё до рези в глазах, пока перед зрачками не поплыли противные, выжигающие слепые пятна. Она моргнула, отвела взгляд, снова посмотрела — и опять ничего. Лёд был нем, будто под ним ни глубины, ни течения.

Раздался резкий, тревожный звук — не крик, а сухое, предупреждающее щёлканье клюва. Знакомый сигнал. Крада отшатнулась от воды и обернулась. Чуть поодаль, на утоптанном снегу, стояла женщина. Не старая — но высохшая, словно из неё давно ушла вся влага, и осталась одна жила да кость. Огромный пуховый платок был наброшен так, что казался больше её самой, будто чужой, не по мерке. Лицо — тёмное, складчатое, с острыми скулами. Смотрела тётка на Краду прямо, как-то неодобрительно, но ничего не говорила. Только губы шептали что-то беззвучно, не плохое, опасности Крада от нее не чувствовала. Присмотревшись, поняла, что это та самая, вчерашняя, которая приносила требы у колодца. Только платок другой, вот сразу и не узнала.

Кречет поднялся выше, пошёл кругом — сначала широким, потом всё уже, парил над тёткой, словно сторожил или высматривал, как бы лучше кинуться камнем вниз.

— Прибери своего… крылатого, — тётка тоже заметила кречета.

— Он не кинется, если я не скажу, — ответила Крада, стараясь не думать о вчерашней выходке Волега.

В межмеженке чувствовалась какая-то сила. Опять же — не злая и не добрая. Какая-то.

Волег продолжал кружить, чуть наклоняясь на каждом витке, словно примеряясь: если что, то сразу…

— Вы со Славии идете, — сказала тетка. — В Чертолье или в Приграничье ваш дом?

— В сторону Крылатого, — кивнула Крада.

— Так там…

— Да знаю… Упырий князь всю деревню заломал. Нам чуть дальше.

— Упырий князь? — хмыкнула тётка. — Про такого не слышала. Но говорят, беда там случилась — деревня выгорела, большой пожар был.

— Пусть будет так, — кивнула Крада. Пожар так пожар.

— Тебя звать-то как?

— А то вся округа не знает еще, — покачала головой девушка. — Крада я. А вот он, —