здесь искали?

— Себя.

Он усмехнулся.

— И нашли?

— Больше, чем вам хотелось бы.

На этот раз улыбка сползла окончательно.

Он был не Эвелин — не гладкий, не идеально скрытый. У него все чувства жили ближе к поверхности, просто прятались за ленивой иронией. И сейчас под ней проступило то, что мне нужно было увидеть: раздражение. Не на мою дерзость. На сам факт, что я дошла сюда.

— Эти комнаты закрыты, — сказал он.

— Но не заперты.

— Для вас — закрыты.

— Почему?

— Потому что вы не в том состоянии, чтобы рыться в прошлом.

Опять.

Все время одно и то же.

Мое состояние. Их любимая удавка.

Я медленно подошла к столу. Оперлась ладонью на столешницу, чтобы не показать, как подрагивают ноги.

— Вы так боитесь прошлого? — спросила я.

— Я боюсь только того, что вы опять навредите себе.

Ложь.

Плохая.

Потому что ни один человек, действительно боящийся чужого вреда себе, не приходит в закрытое крыло с двумя мужчинами за спиной и лицом, на котором так четко написано: убери руки от того, что я привык считать мертвым.

— Тогда почему вы пришли не один? — спросила я.

Варден впервые не ответил сразу.

Вот и хорошо.

Потому что не такие вопросы ломают в людях лучше всего. Простые.

— Миледи, — произнес он холоднее, — вам стоит вернуться в спальню.

— Я не лошадь, которую уводят в стойло, как только она посмотрела не туда.

Нисса шумно втянула воздух.

Один из слуг у двери отвернулся, будто ему стало физически неловко быть свидетелем этого разговора. Значит, даже здесь резкость живой жены звучала не просто как каприз. Как нарушение чего-то слишком давно устоявшегося.

— Вы забываетесь, — сказал Варден.

— Нет. Наоборот. Кажется, начинаю вспоминать.

Он замер.

Ненадолго.

Но теперь я уже умела ловить именно такие мгновения. Не слова. Тело. Лицо. Ту долю секунды, когда человек понимает, что ход, который он считал еще скрытым, уже замечен противником.

— Что именно? — спросил он.

Очень тихо.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Потому что в этом вопросе уже не было светской насмешки. Только внимательная, голодная осторожность. Значит, да — для него это важно. Критически.

— Достаточно, чтобы не пить то, что мне дают, и не верить тому, как мне здесь объясняют мою болезнь, — сказала я.

Он смотрел прямо.

Долго.

Потом едва заметно улыбнулся.

Но улыбка была уже другой. Без ленцы. Почти оскалом.

— Если вы что-то вспоминаете, миледи, вам особенно нужно держаться подальше от старых комнат.

Вот оно.

Не “опасно”. Не “тяжело”. Не “пыльно”. Старые комнаты и память стояли для него рядом. Значит, именно здесь было что-то, способное собрать меня быстрее, чем им нужно.

— Почему? — спросила я.

— Потому что прошлое иногда убивает надежнее яда.

Фраза была красивая.

Почти слишком.

Но именно из-за этой красивости я ей и не поверила. Мужчины вроде Вардена не философствуют без выгоды. Значит, за этой метафорой тоже стоял вполне конкретный интерес: чтобы я не рылась глубже.

— А я думала, в этом доме предпочитают более практичные методы, — сказала я.

Он шагнул ближе.

Слишком близко.

Я почувствовала от него запах холодного воздуха, кожи перчаток и чего-то терпкого, почти лекарственного. Неприятное сочетание. Слишком мужское. Слишком ухоженное. Слишком уверенное.

— Осторожнее, Мирен, — сказал он тихо. — Раньше ваша привычка говорить прямо уже сделала вам очень плохо.

Угроза.

Прямая.

Наконец-то без шелка и ваты.

Я подняла подбородок.

— Значит, я говорила правильно.

Его глаза потемнели.

И, наверное, именно в эту секунду он окончательно перестал видеть во мне просто выздоровевшую жену Рэйвена. Перед ним стояло нечто хуже: женщина, которая уже не знала правил, по которым прежде ее удерживали в страхе. А такие женщины и правда опасны.

Шаги в коридоре раздались так резко, что даже Варден обернулся.

Не он один. Оба его человека у двери мгновенно выпрямились. Нисса втянула воздух. А я увидела то, чего ждала и одновременно не хотела: Рэйвен.

Он вошел быстро.

Без стука. Без вопросов. Без лишних взглядов по сторонам. Увидел меня в кабинете, Вардена слишком близко, распахнутую панель, Ниссу у двери, и лицо у него стало таким, что на секунду даже воздух в комнате как будто перестал двигаться.

— Я, кажется, велел не подпускать ее сюда одну, — сказал он.

Сказано было не громко. Но в голосе уже не осталось ничего из той сдержанной серой зоны, где он еще недавно балансировал между удобством и виной. Сейчас это было прямое мужское предупреждение.

Варден усмехнулся.

— А я, кажется, только что спасал тебя от того, чтобы жена опять не довела себя до обморока в комнате, куда ей не следовало бы соваться.

— Вон, — сказал Рэйвен.

— Ты не можешь…

— Вон.

И вот теперь я увидела, как Варден действительно отступает.

Не сразу.

С усилием.

Но отступает. Значит, власть в этом доме распределена не так, как мне казалось вначале. Да, Эвелин умеет управлять нитями. Да, лекарь подчиняется кому-то еще. Да, Варден чувствует себя здесь слишком уверенно. Но когда Рэйвен перестает колебаться, даже они вынуждены учитывать это.

Варден бросил на меня последний взгляд.

Странный. Почти предупреждающий.

— Не всякая правда спасает, миледи, — сказал он.

— Но всякая ложь рано или поздно начинает пахнуть, — ответила я.

Он вышел.

Слуги — следом.

Дверь закрылась.

Мы остались втроем: я, Рэйвен, Нисса.

Рэйвен перевел взгляд на служанку.

— Оставь нас.

Нисса метнулась прочь. Теперь это происходило уже почти привычно: каждый раз, когда между мной и кем-то из Арденов начинался настоящий разговор, лишних свидетелей убирали прежде, чем успевали остаться следы не только слов, но и выражений лиц.

— Ты с ума сошла? — спросил он, как только дверь закрылась.

Я едва не рассмеялась.

Именно это после всего? После ядов, дозировок, старых комнат, письма и братца с угрозами? Конечно. Самая удобная мужская реакция на женщину, которая дошла туда, куда ей нельзя, — объявить ее безумной хотя бы на секунду.

— Очень оригинально, — сказала я. — В этом доме вы все слишком любите это слово.

Он сделал шаг ко мне.

И вот это было новым. Не холодным. Не отстраненным. Резким, живым, почти злым.

— Я не шучу, Мирен. Если бы я опоздал на пару минут, Варден уже вывернул бы здесь все вверх дном, а тебя унесли бы обратно наверх в таком виде, что потом хоть неделю объявляли бы не способной различать стены и людей.

Я молчала.

Потому что знала: он прав. И ненавидела себя за это знание.

— Почему вы так долго молчали? — спросила я.

Он закрыл глаза на секунду.

Только на одну.

Но мне этого хватило.

Потому