за то, что не приносило дивидендов. Благотворительность? Только под камеры и для налоговых вычетов. Помощь друзьям? Только если эти друзья могли быть полезны в будущем.

А Гена платил за воздух. Юридически он был чист. Уголовное дело закрыто, гражданских исков нет. Никто не мог заставить его отдавать треть, а то и половину своего жалкого дохода вдове парня, который сам нарушил технику безопасности.

Но он платил.

Потому что Лёха был другом. А в кодексе Гены, написанном, видимо, на обратной стороне пачки дешевых сигарет, друзья — это те, за кого ты отвечаешь. Даже если они мертвы. Особенно если они мертвы.

Я отложил телефон и посмотрел в темное окно, где отражалась моя новая физиономия. Усталая и небритая, с печатью хронических проблем.

— Знаешь, Гена, — сказал я тихо, обращаясь к пустоте кухни. — Ты был лучше, чем о тебе думали. И уж точно лучше, чем я.

Тишина мне не возразила. Только холодильник одобрительно хрюкнул компрессором.

С этими мыслями, я добрел до дивана и, всё-таки уснул.

* * *

Ближе к обеду, сидя на кухне, судьба, видимо, решила, что за хорошие поступки полагается печенька. Или, по крайней мере, шанс заработать на эту печеньку.

Только я собрался заварить вторую кружку растворимой гадости, как смартфон ожил.

«Заказ: Серпухов — Тула. Тариф 'Межгород».

Я присвистнул. Сотня километров в одну сторону. Это жирный кусок. Это возможность поднять неплохие деньги за один рейс, если повезет с обратным попутчиком.

— Принимаем, — палец коснулся экрана раньше, чем мозг успел придумать причину для лени.

Клиентом оказался мужик с огромным рюкзаком и чехлом для гитары. Ехал на какой-то фестиваль авторской песни или просто к друзьям бухать на природе — разбираться не хотелось. Главное, он молчал. Сел вперед, уставился в телефон и всю дорогу переписывался с кем-то, хихикая в усы.

От него фонило легким, пузырящимся предвкушением праздника. Очень комфортный фон. Не то что ночные мажоры или депрессивные клерки. С таким пассажиром можно было расслабиться и просто рулить, позволяя мыслям течь своим чередом.

Мы проскочили Оку, вышли на трассу М-2 «Крым». Дорога стелилась под колеса серым полотном, разметка мелькала гипнотическим пунктиром.

Километр за километром.

Я знал этот маршрут. Макс Викторов ездил здесь. Редко, правда. И обычно на заднем сиденье бронированного «Мерседеса», уткнувшись в планшет с котировками.

Но сейчас, глядя на указатели, я почувствовал, как сердце начало отбивать неровный ритм.

Указатель: «Заокский — 15 км».

За Тулой будет поворот направо — и там, через поля и перелески, будет деревня Дубки.

Тринадцать домов. Три жилых. Глушь, где мобильная связь ловится только если залезть на березу.

Там жила Зинаида Павловна. Бабушка.

Моя бабушка. Которая категорически отказывалась переезжать в новый дом. «Я тут родилась, я тут живу и я тут и умру» — говорила она. Спорить с ней было бесполезно. Никакие доводы она не желала слышать.

Я не видел её почти пол года. Всё время было некогда. «Потом, бабуль, потом. Сейчас сделка горит», «Сейчас я в Лондоне», «Сейчас я занят». Я откупался. Присылал ей подарки, которые она складывала в шкаф, даже не распаковывая. Оплатил ремонт крыши, нанял местных мужиков, чтобы перекрыли зеленым профлистом. Она тогда звонила, плакала и благодарила. А я говорил с ней три минуты, стоя в пробке на Садовом, и думал о том, как бы побыстрее свернуть разговор.

Я посмотрел на пассажира. Тот мирно дремал, прислонившись головой к стеклу.

— Сделаем крюк, — решил я.

Это было непрофессионально. Это добавит к маршруту минут двадцать. Но руль был у меня, а клиент спал.

Я сбросил скорость и ушел на второстепенную дорогу. Асфальт здесь сразу закончился, сменившись укатанным грейдером, присыпанным снегом. Подвеска «Шкоды» недовольно заворчала, но я не обращал внимания.

Лес расступился, открывая вид на заснеженное поле. А за ним — знакомые крыши.

Я неосознанно вцепился в руль.

Вон он. Третий с краю.

Бревенчатый сруб, потемневший от времени. Новая зеленая крыша ярко выделялась на фоне серого неба. Из трубы шел дым — ровный густой столб, поднимающийся прямо вверх. Значит, печь протоплена. Значит, дрова есть.

Я подъехал ближе, стараясь не шуметь мотором, и остановился на обочине, не глуша двигатель.

Сердце колотилось где-то в горле.

Во дворе кто-то был.

Я прищурился. Зрение Гены, хоть и не идеальное, позволило разглядеть фигуру.

Бабушка.

В старом, стеганом пуховике, повязанная платком крест-накрест. Она стояла у поленницы и что-то перекладывала. Маленькая, сгорбленная.

А на заборе, нагло щурясь на скупое зимнее солнце, сидел Маркиз. Рыжий, толстый котяра, которого я подарил ей котенком три года назад.

Жива.

Она была там, в пятидесяти метрах от меня. Живая и родная.

У меня перехватило дыхание. Захотелось выпрыгнуть из машины, перемахнуть через этот гнилой штакетник и уткнуться лицом в её старый пуховик, пахнущий дымом и яблоками. Закричать: «Бабуль, это я! Я живой! Я просто выгляжу как сантехник, но это я, Максимка!».

Но я сидел, вцепившись в руль, и не мог пошевелиться.

Что я ей скажу? Что её внук — утонул в океане, а его душа вселилась в тело таксиста? Она перекрестится и вызовет скорую. Или просто сердце не выдержит.

— Нельзя, — прошептал я. — Нельзя, Макс.

Я смотрел на неё, жадно впитывая каждую деталь. Как она поправляет платок. Как берет полено — видно, что тяжело, что руки болят. Как что-то говорит коту, и тот лениво машет хвостом.

И тут меня прошиб холодный пот. Похлеще того, что был на МКАДе.

Марго.

Моя «любимая» Маргоша, которая сейчас наверняка примеряет траурное платье от Dior, знала о Дубках. Я сам, дурак, привозил её сюда дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета.

А если она знает, знает и Каспарян.

Артур Каспарян. Мой партнер, моя «правая рука», которые, скорее всего, вместе с Риткой и организовали мой «несчастный случай» с аквалангом.

Он умный и расчетливый. Он знает, что я любил бабушку.

Если они не найдут или не станут искать тело… Если возникнут проблемы с наследством… или кто-то начнет копать…

Бабушка — это идеальный рычаг. Или, что еще хуже, «свободный конец», который нужно обрубить, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Старушка в глухой деревне. Сердечный приступ, пожар… Никто даже расследовать не будет.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна паники. Настоящей паники. Она здесь одна. Без охраны, без связи, абсолютно беззащитная.