что случайно раскладывает товар так поздно, хотя каждая пуговица на её прилавке смотрела в сторону лавки. Нелла и Тев ждали у печи. Девочка сразу увидела футляр с сапогами, потом лицо Никона, потом Мирану, и не стала задавать лишних вопросов.

— Вы идёте за ним, — сказала она.

— Да, — ответил Никон.

Тев встал и подошёл к нему с деревянной лошадкой.

— Она должна идти.

— Тев…

— Она уже ходила за мной. Теперь пойдёт за ним. Но вы вернёте.

Никон хотел сказать, что это слишком опасно. Что нельзя брать предмет, связанный с восстановлением Тева, туда, где главный зелёный фонарь стирает владельцев из памяти города. Но мальчик держал лошадку не как ребёнок, отдающий игрушку взрослым, а как человек, знающий цену дороги домой. И если Никон сейчас начнёт объяснять ему безопасность сверху вниз, он окажется слишком похож на всех, кто когда-то решал, какие вещи ребёнку можно считать своими.

— Верну, — сказал Никон.

— Обещайте не вещам. Мне.

— Обещаю тебе.

Нелла достала костяную пуговицу.

Она держала её дольше. Сильнее. Почти с болью. Потом вложила в ладонь Мираны, не Никона.

— Вы лучше уследите, чтобы он не зачитал её до смерти.

Мирана кивнула.

— Уследить за ним вообще трудно, но я попробую.

— Если пуговица начнёт биться как по Теву, значит, там живой.

— Поняла.

Нелла посмотрела на Никона.

— Если он живой и сломанный, не делайте из него доказательство. Вытащите.

Никон не ответил сразу.

Потом сказал:

— Вытащим, если сможем.

— Плохой ответ.

— Честный.

— Тогда возвращайтесь с честным человеком.

Саверий в это время открыл сейф со старой долговой книгой.

Книга не хотела идти.

Это было видно даже без Чтения. Тёмная обложка лежала тяжело, будто приросла к полке. На углах проступили тусклые линии старых обязательств. Страницы внутри шевелились не от воздуха, а от тревоги. Книга была связана с лавкой, с Саверием, с прежним Никоном, с нынешним Никоном, с привычкой долга становиться ролью. Если главный зелёный фонарь умел превращать людей в вещи с ценой, долговая книга была не врагом такого принципа, а его мелкой лавочной родственницей.

Саверий это понимал.

И всё равно взял её.

Не голыми руками. Через пепельную ткань. Но взял.

— Зачем? — спросил Никон тихо.

Саверий не посмотрел на него.

— Потому что если внизу они попытаются продать тебя как незавершённого Читающего, им понадобится старая цена. А старая цена записана здесь. Лучше пусть эта дрянь будет в моих руках, чем в чужих.

— Вы уверены, что она в ваших?

Саверий наконец поднял глаза.

— Нет.

Это был самый честный ответ из возможных.

Сестра Эльза пришла без сопровождения, в тёмном плаще, с пепельной чашей, малой печатью хранительницы и перевязанной ладонью. На лице у неё уже не было иллюзии, что после сегодняшнего её должность можно будет сохранить простой ложью о порезе. Она переступила порог лавки и сказала:

— У меня есть не больше трёх часов до храмовой смены. После этого моё отсутствие станет официальным.

— Значит, уложимся в четыре, — сказал Саверий.

— Господин Грош.

— Да, да. Три. Ваша любовь к точности делает вас очень неудобным сообщником.

Мирана открыла путь не через известный подвал и не через водяную шахту. Она подвела их к задней комнате, где ещё недавно лежал Эдмар Ретт, похороненный ночью людьми Мёртвой улицы под чужим сараем, но с именем, медальоном и тремя свидетелями. За пустой полкой с тканями она нащупала узкую щель, потянула за ржавую скобу и открыла маленькую дверцу, через которую взрослый человек мог пройти только боком.

— Старый сушильный ход, — сказала она. — Прачки выводили через него воду, когда Сухой канал ещё не был сухим. Потом его заложили. Потом разложили обратно те, кто не любит ходить по улицам.

— То есть все приличные жители Мёртвой улицы, — сказал Саверий.

— Приличных там не было.

— Именно.

Они спустились.

Сначала ход был тесным, пах сырым кирпичом, плесенью и старой тканью. Потом стены разошлись, и под ногами появился камень старше верхнего города. Вельмарк под Вельмарком. Не катакомбы в красивом смысле, не тайный дворец, не забытый храм, а сеть служебных кишок: водостоки, сухие каналы, закладные коридоры, проходы для носильщиков, закрытые выходы из приютов, подвалы мастерских, глухие двери, которые когда-то позволяли выносить то, что не должно было пройти по улицам. Мирана шла первой. В одной руке нож, в другой маленькая сероватая свеча, которую дала свечная торговка. Пламя у неё было почти мёртвым, зато не зеленело даже там, где стены хранили старый воск.

За ней шёл Никон с деревянной лошадкой в мешочке у груди и Иглой ложного шва в пепельной ткани. Потом Эльза с чашей и футляром сапог. Последним — Саверий, прижимая к себе долговую книгу так, будто несёт не оружие, а больное животное, которое может укусить и хозяина, и врага.

Чем ниже они спускались, тем меньше слышали улицу.

Но Никон чувствовал лавку.

Это было новым. Не верёвкой долга, не цепью книги, не обязанностью должника возвращаться к прилавку. Иное. После Ночи Мёртвой улицы и открытия подвала «Костяной Заклад» стал для него не точкой удержания, а узлом связей, который оставался наверху и смотрел через вещи, контракты, людей, имена. Лавка не тащила его обратно. Она держала выход, чтобы он мог вернуться.

Эта разница стоила почти свободы.

В первом подземном зале их ждали вещи исчезнувших детей.

Не хранилище ещё. Преддверие. Старые полки вдоль стен, глиняные чаши, на которых зеленели тонкие метки, коробки с пуговицами, пучки лент, обрывки школьных дощечек, деревянные рыбки, треснувшие амулеты, оловянные солдатики без голов, детские ложки, маленькие перчатки, один башмак с оторванной пряжкой. Всё было разложено слишком аккуратно. Не как память. Как сырьё.

Мирана остановилась.

Никон понял почему.

На третьей полке лежала деревянная кукла без руки.

Не та, которую они нашли в коробке Дома ничьих. Другая. Но сделанная той же рукой или для той же девочки. На обломанном плече была тонкая метка: Л. М.

Лика Мель.

Мирана не подошла сразу. Просто стояла и смотрела.

— Не трогай, — сказал Саверий тихо.

— Я знаю.

— Я не тебе.

Никон опустил глаза.

Он действительно уже почти открыл Чтение.

Мирана подошла к полке и, не касаясь куклы, сказала:

— Лика Мель. Тихий слух. Девочка из Дома ничьих. Не лот.

Кукла дрогнула.

Слабо.

Но дрогнула.

На стене рядом погасла одна