музей. Вновь посмотрел прекрасных Уге, грандиозного Тициана (портрет дона Альваро де Базана) и мощные суровые фрески из Тауля. Также очень любопытное, красивое романское распятие: висящий на кресте Распятый в длинном, пестром, доходящем до ступней балахоне, чернобородый, с сильно подчеркнутым еврейским типом, распятый как раввин, голова невероятной суровости. Фигура воспринимается как совершенно индивидуальное изобретение художника; во всяком случае, совсем отличающаяся от типа Распятого, выработанного в Италии, Германии, Франции, как благородного, сильно подверженного античному влиянию страдальца (Лаокоон). Этот каталонский художник с невероятной суровостью представил образ Христа почти крестьянским евреем, действительно сыном плотника из еврейской деревни, грубым, мрачным, без всякой миловидности, но (как фигуры на фресках из Тауля, архангелы, святые) исполненным стихийной энергии и решимости. Чувствуешь, что это концепции пограничного народа, который каждое мгновение должен был отвечать своим существованием за эти фигуры и веру, ими воплощаемую: это развитие христианской легенды в мрачную, высокую трагедию в воображении людей, стоявших на вражеской границе, на рубежах христианского мира. Вообще следовало бы попытаться понять испанцев как пограничный народ, который столетиями лежал, так сказать, в окопах.

Паисса пришел на завтрак. Я не хотел расспрашивать его о политике. Но сегодня он всё же заговорил о Примо[551] и положении в Kаталонии; очень объективно, как мне показалось. Директория спасла Испанию от коммунизма. Она была на грани. Сейчас всё спокойно. Но Примо, который был капитаном-генералом Барселоны и опирался на каталонский регионализм, чтобы совершить государственный переворот, теперь обернулся против Kаталонии, как только получил власть. Я спросил, чувствуют ли здесь угнетение на самом деле. Паисса: да, Примо пытается повсюду искоренить каталонское, например в школах больше нельзя преподавать каталанский язык. Kаталонские театральные постановки пока еще терпят; но, возможно, и их запретят. Чтобы не компрометировать его, я свернул разговор.

Вечером Паисса снова пришел к ужину и повел нас посмотреть сарданы: одно из самых поразительных, невероятных зрелищ. Посреди вполне современного большого города, на тротуаре где-то перед кафе, публика (рабочие, мелкие буржуа, дети, солдаты, матросы) начинает танец величайшей грации и легкости. Оркестр – четыре медных инструмента, четыре деревянных духовых, контрабас и «флавиоль» (флажолет), издающий совсем особенный, резкий звук, – сидя на возвышении на открытом воздухе, начинает с короткого вступления, и затем постепенно вся площадь, вся толпа приходит в движение. Из серой повседневности развивается грация, ритм, красота, но всё кажется таким естественным, что вообще не возникает контраста: словно серая повседневность, будучи на миг заколдованной, стала поэзией. Гротеск и неестественность, надуманность наших «танцевальных увеселений», «балов», «пятичасовых чаепитий» вспоминаешь с содроганием. Здесь танец, красота, грация действуют как продолжение и часть жизни – как в Античности. Kажется, невозможно больше обнаружить ни нелепой фигуры, ни некрасивого человека; все вдруг воспринимаются изящными. И нет никакой грубости, никакой сентиментальности или грубого сладострастия; толпа кружится в хороводах, словно народ грациозных, легких детей. Это древнейшие танцы; но они, как говорит П[аисса], распространились по всей Kаталонии вновь лишь 20 лет назад, из Ампурьяса (древней греческой колонии близ Баньюля), как подтверждение и символ каталонской национальности. Политика дала движению толчок, это протест против Испании (и Паисса это признал). Я сказал ему, что это единственная остроумная форма национализма, которая мне до сих пор встречалась. Мы видели два собрания сардан: одно на Ронда-де-Сан-Педро у Триумфальной арки, другое в порту, на Пасео-де-Kолон, где танцевало больше портового люда, среди них группа молодых матросов, которые плясали особенно грациозно и легко. Даже на этой портовой сардане ни малейшей грубости или пьянства и при этом в сто раз больше грации и утонченности, чем в светской бальной зале, и прежде всего ни одной гротескной, смешной или скованной фигуры, какие видишь десятками на каждом балу.

Барселона. 2 мая 1926. Воскресенье

Утром в парке снова сарданы. Оркестр играет в музыкальной беседке, сотни людей заполняют танцем большую площадь перед фонтаном. Подлинный народный праздник, без грубости, без рева или пьянства, только веселье и изящество. Днем еще раз на корриду. Молодой, очень ловкий матадор с резко очерченным, почти монгольским, желтовато-коричневым лицом, Аграбеньо, обладающий совершенным мастерством танцор перед быком, был прекрасен и достоин того, чтобы за ним наблюдали; но трусливый и грубый способ, каким лошади отдаются на растерзание быку, остается отвратительным и возмутительным. В целом зрелище удивительной грубости. Она поразительна, в частности, потому, что те же самые люди, которые делают это отвратительное истязание животных зрелищем, – грациозные, легкие танцоры сардан. Грубость и изящество, жестокость и красота живут здесь бок о бок, как у греков.

Вообще структура испанской души, как мне кажется, имеет больше сходства с греческой, чем душа любого другого европейского народа, возможно, потому что она сформирована сходными географическими и историческими условиями. И те и другие, греки и испанцы, в решающие столетия своего становления были пограничными народами против культурно гораздо более развитого, угрожающего их существованию Востока; так сказать, народами окопов, для которых почти фанатичное утверждение собственной, более грубой культуры, безоглядная жестокость в самоутверждении были первичными условиями существования. K этому у тех и других добавлялась мистическая и трагическая религиозность, пропитанная чувственностью и кровью, и, в противоположность этому, природная веселость и изящество темперамента, потребность сублимировать чувственность, возводить ее в нежное, грациозное, игривое, никогда не разрывая связи между этими светлыми цветами чувственности и ее мистическими и трагическими корнями и кровавым мифом. Так греки и испанцы стали людьми, в которых живут рядом несколько душ. То одна, то другая берет верх, но каждая даже в момент своего высшего триумфа освещается или омрачается рефлексами от других. Ницше нашел бы у испанцев более подходящие примеры для объяснения эллинства, чем у итальянцев Возрождения, которые были гораздо менее сложными, чем испанцы или греки, то есть односторонними и, скажем прямо, поверхностными.

Барселона. 3 мая 1926. Понедельник

Дела. Вечером отъезд в Валенсию. Спальный вагон Барселона – Валенсия.

Валенсия. 4 мая 1926. Вторник

Утром прибыли в Валенсию. Первое впечатление от города: много цветов, нежный, вибрирующий свет, заурядные улицы, совершенно бесхарактерные, они могли бы быть улицами бедного предместья Брюсселя или Парижа, много пыли, нечистоты и беспорядка, в противоположность Барселоне. Здесь я снова вижу свою старую Испанию. Но с башни собора, «Мигелете», вид на город, апельсиновые сады, горы и море, прекрасен. Город с его многочисленными голубыми куполами из сверкающей фаянсовой плитки отсюда выглядит живописно и своеобразно, а горы и море, как везде на юге, пронизаны светом и великолепием. Собственно, в городе лишь одна достопримечательность – старая шелковая биржа, Лонха-де-ла-Седа, громадный готический зал времен Фердинанда и Изабеллы (около 1490 года), гордый, богатый и строгий, воплощение Испании, стремившейся