Третий проигрыш будет последним. Я сложил карты на столе, пододвинул Алексашке, нарочито небрежно взял с блюда ещё ломтик буженины. Егоров мою выдержку оценил, улыбнулся, начал перемешивать колоду.

Он раздал снова, я заглянул в карты. Валет и двойка…

— Ещё, — попросил я.

Мне попалась трефовая девятка. А вот Егоров взял ещё три карты и в сердцах бросил их на стол.

— Перебор! — фыркнул он.

— Двадцать одно, — сказал я.

Я услышал, как позади меня выдохнул Никифор.

— А ничего игра, интересная, — сказал ефрейтор, возвращая мне колоду. — Потом опробуем как следует…

Следующий кон я тоже забрал, мне выпало девятнадцать, а Егорову — восемнадцать, и он не рискнул добирать. Счёт сравнялся. Два-два, финальный раунд.

На этот раз Алексашка долго тасовал карты. Так долго, что я даже потерял терпение и поторопил его. Я не планировал торчать с ними всю ночь, я, чёрт возьми, должен отсыпаться после караула.

Он раздал. Тройка… Семёрка… У меня дыхание перехватило. Совпадение, само собой, но какое… Вот и посмотрим, насколько я удачлив теперь.

— Ещё карту, — сказал я.

Выпал пиковый туз.

Я даже не стал дожидаться, пока он наберёт, бросил карты на стол.

— Очко, — произнёс я.

Егоров поморщился и выложил на стол пятёрку и короля.

— Удачливый ты, барчук, значит… — процедил он, махом растеряв всё напускное дружелюбие. — Ладно, моё слово крепко, долг дружку твоему прощаю. А ты заходи как-нибудь, ещё сыграем, больно уж игра любопытная…

Я протянул ему ладонь для рукопожатия, Егоров хмыкнул и пожал мне руку. В знак того, что никаких претензий друг к другу у нас больше нет.

Расположение первой роты мы покинули, не задерживаясь более ни на минуту. Старослужащие принялись рубиться в очко на деньги, а нам троим там больше нечего было делать.

Как только мы вышли за порог избы, Никифор бросился ко мне обниматься.

— Вася! — захлёбываясь от счастья, воскликнул он. — Вася, ты…

— Тихо ты, — перебил я его. — Пошли отсюда, да поживее.

— Да, да, конечно! — затараторил он.

Уже совсем стемнело, мы шли молча. Я думал о том, что прошёл на тоненького, проклятый азарт внутри требовал воспользоваться приглашением ефрейтора, холодный разум требовал не прикасаться больше к картам. Я не потерял голову, не стал играть дальше, и это можно было считать победой, но искушение было велико.

Мимо порохового погреба проскользнули без труда, часовой даже не обратил на нас внимания. Возле нашей избы мы наконец остановились.

— Никифор. Кости у тебя? — спросил я.

— Да, вот… А зачем тебе? — он протянул мне игральный набор с краплёными костями.

Я взял, покатал в руке… А потом изо всех сил швырнул их в темноту.

— Ты чего⁈ — воскликнул Никифор.

— Чтоб соблазна не было, — сказал я, и Никифор понуро опустил плечи.

Хотя я скорее имел в виду тот соблазн, что преследовал меня. После игры с Алексашкой моя броня ощутимо треснула. Я был близок к срыву.

— Трифон… Спасибо, — добавил я.

— Да чего… Я ж ничё не делал… — пожал плечами здоровяк.

— Всё равно. Идём спать, — сказал я.

Спал я без задних ног, и если бы Кирилл утром меня не растолкал, то я бы даже барабан не услышал. А когда я наконец продрал глаза и дополз до умывальника, то сразу же почувствовал, что что-то переменилось. В том, как на меня смотрели и как со мной здоровались.

Слухи в полку разносятся даже быстрее, чем дизентерия. К утру вся рота удивительным образом знала, что Васька Гусев ходил ночью к первой роте, отыгрываться за долг Никифора, да не в кости, а в какую-то хитрую заморскую игру, Алексашку обыграл, да целым ушёл, ещё и напоследок с ним поручкался. Слухи и сплетни обрастали небылицами одна другой краше, кто-то увеличивал сумму долга аж до ста рублей, кто-то плёл про то, что Егоров хотел меня ножом пырнуть, а Трифон ему чуть руку не сломал, кто-то вдруг выдумал, что раньше я игр избегал, потому что сам — проигравшийся в карты дворянин. Не удивлюсь, если к вечеру подробностей станет ещё больше.

Я не спорил, знал уже, что никакого толку не будет. Пусть болтают, мне это даже на руку. В этом мире нет ничего ценнее репутации, а такая репутация дорогого стоит. Меня и до этого перестали считать чужаком, но теперь зауважали по-настоящему. Увидели, что я своих не бросаю.

Даже Сенька, который подшучивал над всеми, даже над Иванычем, заговорил со мной как-то иначе.

— Слушай, Вась, — не утерпел он и подошёл ко мне уже после обеда. — А научи в эту игру новую играть? В очко, как бишь его там…

— Тебя научи, так ты же всё проиграешь, погоны, кокарду, исподнее… — хмыкнул я.

— Да ну чего ты, Вась…

Пришлось научить, я понимал, что он не отстанет. И не только его, потому что новая заморская игра распространялась по полку со скоростью верхового пожара, и остановить это не вышло бы при всём желании. Вот тебе и попаданец-прогрессор. Игра-то простая, азартная, куда понятнее местных забав, научиться можно за пару минут, а провести за игрой десятки и сотни вечеров. Я даже посмеивался тихонько, надо же, то, во что я резался в общаге, теперь расползается по солдатским избам в восемнадцатом веке.

Через несколько дней уже весь полк рубился вечерами в «двадцать одно», и поговаривали, что даже в офицерском собрании благородные господа пристрастились к новой забаве. Ладно хоть у меня никто не допытывался, откуда простой солдат об этой игре узнал.

Никифор ходил за мной хвостиком прямо с той самой ночи, преданно заглядывал в глаза, пытался хоть как-то услужить, чем изрядно меня раздражал. Я понимал, почему он так держится и зачем всё это делает, но его постоянная суета только утомляла.

— Василий… Ты это… — сказал он как-то вечером у костра, тихим серьёзным голосом. — Я же тебе жизнью обязан. А ты… Век не забуду. Чем хошь услужу.

— На деньги больше не играй, вот и всё, — сказал я, словно отмахнулся.

Он как-то поник, вздохнул, кивнул и ушёл. Я не слишком-то поверил в то, что он больше не будет играть, горбатого могила исправит, я это знал на собственной шкуре. Сколько раз уже зарекался, а всё равно.

Жизнь тем временем возвращалась в привычную колею. Эпидемия отступила, забылась, лагерь ожил, и вскоре прибыло пополнение, новые рекруты взамен тех, кого выкосила дизентерия. Привели их так же, как меня когда-то, пешком, под конвоем, серых от дорожной пыли и усталости, ошалевших от постоянных унтерских окриков, новых