но вовремя вспомнила про конспирацию и перешла на шипящий, ядовитый полушёпот. — Ты не подобрал ни одной монеты, Ксавий! Тебе на стол швырнули пару серебряных и целую горсть медяков, а ты гордо прошагал мимо них с таким видом, словно тебе брезгливо коснуться этих денег!

— И что? — я высокомерно вскинул подбородок. — Я баронский сын, а не побирушка. Я не собираюсь ползать на коленях по грязному столу и выковыривать медь из пролитого эля. Моя цель — крупная рыба, которую зачищала ты.

— Да то, кретин рогатый, что в Нижнем квартале ни один, слышишь, ни один нищий музыкант так себя не ведёт! — Алессия в ярости запустила руку под капюшон и взъерошила свои каштановые волосы. — Для трактирщика и любого мало-мальски сообразительного вышибалы это прямой, сияющий транспарант: «Этому парню плевать на медяки, он пришёл сюда ради чего-то другого». Нищие артисты зубами выгрызают каждую копейку. Они плачут от радости за серебряный. А ты бросил деньги на столе! Если завтра трактирщик «Секача» обнаружит, что у половины его самых богатых клиентов срезаны кошельки, он первым делом вспомнит странного, гордого демона с аккордеоном, который брезговал собирать подаяние! И поверь мне, при желании найти столь громкого и заметного демона не составит труда!

Её слова упали в глухую тишину подворотни с тяжестью надгробной плиты. Мой аристократический ум, который так лихорадочно искал выход из голодного тупика, внезапно споткнулся о суровую, приземлённую реальность трущоб. Она была права. Эта ведьма была абсолютно права. Я просчитал психологию толпы во время шоу, но совершенно забыл о том, как должен выглядеть обычный, опустившийся на дно бедолага в глазах местных заправил.

— На будущее запомни, — Алессия сделала шаг назад, скрестив руки на груди и чеканя каждое слово. — Наш конвейер будет жить только до тех пор, пока мы кажемся обычными неудачниками. Больше мы не берём так много за один раз. Четыре золотых и гора серебра за пятнадцать минут — это слишком жирный, слишком заметный след. Если по Нижнему городу поползёт слух, что после каждого твоего концерта у людей начисто исчезают кошельки, Гильдия Воров перережет нам глотки быстрее, чем королевская стража оформит бумаги на наш арест. Работать нужно тоньше, аккуратнее. И тебе, твоему баронскому высочеству, придётся научиться правдоподобно, слёзно изображать жадного до каждой гнутой медной монеты попрошайку. Будешь кланяться, благодарить, собирать всё до последнего гроша и целовать руки, если понадобится. Понял?

Я сгнул вставший в горле ком уязвлённой гордости. Мысль о том, чтобы ползать по столам и благодарить кабацкое отребье за медяки, вызывала у меня тошноту — совсем не так я представлял себе жизнь свободного художника, совсем не так. Но перспектива оказаться в кандалах или с перерезанным горлом в сточной канаве выглядела куда хуже.

— Понял, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как горячая демоническая кровь приливает к щекам от стыда. — Я учту это. В следующий раз я соберу всю грязь со стола, если это потребуется для дела.

— Вот и отлично, — Алессия удовлетворённо кивнула, но договорить не успела.

Из глубины туманного переулка, прямо на выходе из нашей подворотни, послышался тяжёлый, шаркающий шаг нескольких пар сапог. В сыром воздухе отчётливо звякнуло железо, и донёсся хриплый, издевательский смешок, который заставил мои уши мгновенно прижаться к голове.

— Опаньки… Глядите-ка, парни, кто тут у нас прячется в щелях, как крысёныш, — раздался глухой, надтреснутый голос.

Из липкой завесы тумана медленно выплыли три массивные фигуры. Я мгновенно узнал их. Трое местных громил с рынка. Тот самый щербатый парень с татуировкой в виде кости на шее, который днём обещал лишить меня инструмента, шёл впереди, лениво поигрывая короткой тяжёлой дубинкой. Двое его собутыльников — один широкий, как платяной шкаф, орк с перебитой челюстью, второй — юркий человек с кастетом на массивной ладони — перекрыли узкий выход из переулка, отрезая нам пути к отступлению.

— А мы сидим в «Секаче», пивко цедим, глядим — крылатый наш артист на столе выплясывает, — щербатый оскалился, демонстрируя гнилые зубы. — И так у него ловко выходило, так душевно. А потом зыркаем — а за ним и девка его серая шмыг из кабака. И кармашки у девки как-то подозрительно оттопыриваются, звенят приятно. Нехорошо, музыкантишко. Мы же тебе говорили: райончик наш. За право шуметь и карманы чистить делиться надо. Давайте сюда сумку и всё, что успели наскрести, пока мы вам обоим перья не повыдергивали и рога не поотламывали.

Алессия рядом со мной мгновенно подобралась, вытянувшись как струна, её пальцы под плащом судорожно задвигались.

Мозг сработал быстрее, чем включился страх. Дворянский кодекс Вельдмаров, вбитый в меня с детства розгами отца и наставлениями учителей, гласил чётко: мужчина никогда, ни при каких обстоятельствах не бежит, оставив женщину за спиной. Пусть даже эта женщина — язвительная ведьма-карманница, которая только что смешала тебя с грязью.

— Держи, — коротко бросил я, одним слитным движением срывая ремень аккордеона с плеча и пихая тяжеленный футляр прямо в руки опешившей Алессии. — Назад. Не лезь.

— Ксавий, ты идиот, их трое! — прошипела она, хватаясь за чехол.

— Я сказал — назад, — отрезал я, делая три широких шага вперёд и полностью перекрывая собой узкое пространство подворотни.

В Нижнем квартале использовать сильную, явную демоническую магию было верхом безумия — боевые огненные плети или призыв бездны мгновенно зафиксировали бы сигнальные артефакты Гильдии магов в Верхнем городе, и за мной явились бы ищейки. Придётся выживать по старинке. На кулаках. Радовало только, что и этот способ общения был мне весьма знаком — всё же в том, чтобы быть третьим сыном, были свои тонкости.

Я резко расправил свои кожистые крылья во весь пятиметровый размах, с силой хлопнув ими по воздуху. Мощный поток ветра швырнул в лицо бандитам пригоршню грязной дождевой воды, заставив их на секунду зажмуриться. В моих глазах, глубоко на дне зрачков, вспыхнуло яростное, глубинное золото чистокровного демона. Я слегка подогрел воздух вокруг себя, так что от мокрого камзола повалил лёгкий пар, а пальцы сжались в тяжёлые кулаки.

— Ну давай, щербатый, — тихо, опасно улыбнулся я, делая шаг навстречу громилам. — Попробуй забрать мой инструмент. Посмотрим, сколько твоих зубов пересчитает эта мостовая.

Орк-шкаф взревел и первым ринулся на меня, занося для удара огромный кулак с зажатым в нём обломком палки непонятного происхождения. Я не стал дожидаться удара. Поднырнул под его тяжёлую руку,