приезжал человек из Клана. Проверял посты. Спрашивал про вас и про... — она кивнула в сторону ширмы.

— И что ты сказала?

— Что всё в порядке. Что вы тихая, послушная. Что цербер выполняет свою работу. Но он не поверил. Он сказал: «Слухи ходят разные. Мы проверим».

Эля сжала челюсти. Слухи. Опять слухи. Виктор. Точно Виктор. Он копал под Германа и под неё, и теперь его старания начали приносить плоды.

— Что ещё он сказал?

— Что скоро приедет смотритель. Ваш будущий муж. Он хочет познакомиться лично. Через неделю. Может, две.

Эля замерла. Будущий муж. Она знала, что контракт ведёт к этому, к свадьбе, к передаче актива, к финальной сделке. Но одно дело знать, а другое услышать, что это произойдёт через неделю или две. К горлу подкатила тошнота.

— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Спасибо, Марта. Иди.

Марта вышла, пятясь, будто боялась повернуться спиной. Дверь закрылась. Эля осталась одна, и не одна. Он стоял за ширмой. Он всё слышал.

— Ты знал? — спросила она.

— Знал, что он приедет. Не знал когда.

— И не сказал мне?

— Не хотел тревожить раньше времени.

Эля резко встала, подошла к ширме и ударила ладонью по шёлку. Ткань натянулась, павлиньи перья задрожали.

— Я не нуждаюсь в твоей защите! Я не фарфоровая кукла! Если есть опасность, я хочу знать о ней. Понял?

— Понял.

— Тогда рассказывай. Кто он? Этот будущий муж. Что ты о нём знаешь?

— Его зовут Романов. Александр Романов. Тридцать три года. Племянник главы Клана. Богат. Влиятелен. Опасен.

— Опасен чем?

— Он коллекционер. Коллекционирует редкие вещи. Картины, скульптуры, антиквариат. И женщин.

Эля медленно опустилась на кровать. В висках застучало. Коллекционер. Женщин. Она была для него не невестой, экспонатом. Ещё одним трофеем в его коллекции.

— Если он приедет, — сказала она тихо, — я не смогу избежать встречи. Он увидит меня. Оценит. И если я ему не понравлюсь...

— Понравишься, — перебил Герман. — Ты молодая, красивая, из хорошей семьи. Ты идеальный актив. Он захочет тебя.

— А если я не захочу его?

— Это не имеет значения. Контракт не спрашивает, чего ты хочешь.

Эля закрыла глаза. Вот оно. Вот её будущее. Муж-коллекционер. Свадьба. Постель. И никакого выхода. Только если...

— Мы должны ускорить план, — сказала она. — Ключ. Побег. Всё. У нас мало времени.

— Я знаю. Я работаю над этим.

— Работай быстрее.

Она отвернулась к окну. За стеклом вороны уже устраивались на ночлег. Чёрные комья на голых ветках. Птицы, которые могли улететь в любой момент, но почему-то оставались.

Как и она.

Пока.

_____

Ночь опустилась на особняк, тихая, холодная, безлунная. Эля лежала без сна, глядя в потолок. Где-то внизу храпел Борис. Где-то в своей каморке ворочалась Марта. Где-то за пределами особняка, в городе, жил человек по имени Алексей Романов, её будущий муж. Коллекционер. Охотник за редкими вещами.

Она не будет его трофеем. Она не будет экспонатом в его коллекции. Она скорее умрёт.

Или сбежит.

Или убьёт его.

Вариантов было мало, но они были.

— Эй, — позвала она в темноту.

— Да.

— Если я прикажу тебе убить его, ты сделаешь это?

Долгая пауза.

— Контракт запрещает мне вредить людям Клана. Но если будет угроза твоей жизни, я смогу.

— Тогда запомни: если он попытается меня тронуть, ты убьёшь его. Это приказ.

— Запомню.

— Хорошо. А теперь спи. Или не спи. Мне всё равно.

Она повернулась на бок и закрыла глаза. За ширмой стояла тишина, но теперь в ней было что-то новое. Не просто ожидание. Что-то другое. Что-то похожее на клятву.

Птица в клетке превращалась в хищника. И хищник искал выход.

А за ширмой стоял пёс в наморднике и ждал приказа.

Глава 7. Истерика

Это случилось без предупреждения.

День начинался обычно: завтрак, принесённый Мартой, пятнадцать минут его отсутствия, возвращение, тишина. Эля сидела на подоконнике, смотрела на ворон, которые снова дрались за ветку дуба. Ворона с белым пятном на крыле куда-то исчезла, уже второй день её не было видно. Эля сказала себе, что это просто птица, что ей нет дела до какой-то вороны, но внутри что-то саднило. Ещё одна пропажа. Ещё одно исчезновение. Все, кто был ей дорог, исчезали. Даже птицы.

К полудню начался дождь, мелкий, противный, секущий по стеклу. Серое небо навалилось на особняк, как крышка гроба. В комнате потемнело. Эля зажгла свечу, ту самую, лавандовую, которую Марта принесла после случая с запахом, но пламя только подчеркнуло убожество обстановки. Выцветшие обои в василёк. Треснувшее зеркало. Ширма с павлиньими перьями, на которой красовались её надписи: «ЧУЖОЙ. НЕ ВХОДИТЬ. НЕ ДЫШАТЬ. НЕ СМОТРЕТЬ. НЕ ЖИТЬ». И ниже, свежая: «ФУНКЦИЯ. ПУСТОТА. НЕНАВИЖУ».

Всё это вдруг показалось ей невыносимым.

Она сидела в этой комнате почти месяц. Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи минут. И каждый чёртов день был похож на предыдущий. Завтрак. Окно. Вороны. Обед. Окно. Вороны. Ужин. Ширма. Его дыхание. Ночь. Кошмары. Снова завтрак.

И выхода не было.

Она думала, что справляется. Она строила планы, заключала сделки, приказывала ему стоять на коленях, чувствовала себя хозяйкой положения. Но сегодня что-то сломалось. Может быть, исчезнувшая ворона. Может быть, новость о будущем муже. Может быть, просто накопилось, месяц в клетке, месяц без неба, месяц с псом в наморднике, который дышал за ширмой и ничего не говорил.

Эля встала с подоконника. Подошла к туалетному столику. Взяла серебряную пудреницу, ту самую, которую когда-то швырнула в стену. Повертела в руках. Затем размахнулась и запустила в зеркало.

Стекло треснуло.

Не разбилось вдребезги, пошло паутиной трещин от центра к краям. Её отражение раскололось на десяток осколков: губы, глаза, подбородок, прядь волос, всё по отдельности, всё чужое.

— Ненавижу, — прошептала она.

За ширмой скрипнули половицы. Он переступил с ноги на ногу. Услышал.

— Ненавижу! — повторила она громче. Схватила с туалетного столика расчёску, швырнула в стену. Подсвечник туда же. Баночку с кремом в дверь. Вещи разлетались по комнате, ударялись о стены, падали на пол. Она хватала всё, что попадалось под руку, и швыряла, швыряла, швыряла, пока на туалетном столике ничего не осталось.

За ширмой молчали. Он ждал.

Это взбесило её ещё сильнее.

— Ты! — закричала она, разворачиваясь к ширме. — Ты, пёс! Ты стоишь там и молчишь! Всегда молчишь! Две недели, три недели, месяц, ты просто стоишь и дышишь! Ты не человек! Ты пустота! Ты даже не зверь, звери хотя бы рычат!

Тишина.

— Что, даже сейчас ничего не скажешь?! — она подлетела к ширме, схватилась за край и рванула.