как мыльный пузырь. Я подумал, что он развеялся после твоей смерти.

К нам подходит Лидия Ивановна и задумчиво говорит:

— Фамильяр может восстановить энергию ведьмы взамен своей. Но после этого исчезает.

— Что? — Я держусь за Толика, потому что голова кружится. Пытаюсь натянуть перчатки, но не получается.

— Твой рыб, скорее всего, спас тебя от смерти из-за выгорания, но сам больше не появится. Прости. — Верховная разводит руками. Зонтик над ней держит Цветолина, но снежинки всё равно налипли на причёску и пальто.

— Его зовут Владимир Владимирович Пираньин. И он настоящий мужик, — тихо говорю, отгоняя от себя страх и слёзы. Смотрю на тучи, и глаза режет льдом. — Что с Дизверко? — Утыкаюсь в Толино плечо, пытаясь согреться и спрятаться от снега.

— Забрали уже, отдыхает, наверное, в палате. Что ему будет. Дракон. Святослав! — Толик окликает видящего. — Мы в больницу.

— Валите! Мы тут подчистим. Давид просил подойти на днях, проверим твою силу. Что-то там странное.

— Не странное, а древнее, — бурчит себе под нос Толик, оттесняя меня от двух тел, накрытых белым.

Но я всё равно подхожу к Клаве, сажусь на корточки и касаюсь её холодной руки.

— Прости меня.

— Кем вы приходись погибшей? — тут же влезает мужчина в форме. У него острый испытующий взгляд.

— Подруга.

— Видели, кто на неё напал?

— Вам уже всё рассказали. — Толя нетерпеливо прикрикивает на полицейского.

Но тот хватает меня за руку и тянет на себя:

— Могу я попросить вас дать показания? Вот мой телефон. — мне в ладонь ложится серый прямоугольник. — Позвоните, если что-то вспомните.

Я киваю.

Конечно, я не позвоню.

Даже если это люди Клима Анатольевича, магам опасно иметь дело с полицией.

Киваю своим мыслям.

И, отойдя немного, говорю Толику:

— Я не чувствую эмоции. Я больше не ведьма.

Эпилог

АНАТОЛИЙ

— От тебя пахнет чужими духами, — вместо «Добрый вечер, любимый» приветствует меня дома Любушка.

На седьмом месяце беременности она стала ревнива, раздражительна и самую чуточку нервозна. Она — точно прям самую чуточку, а вот мои нервы поистрепались ну очень сильно. И всё потому, что ведьма, лишённая силы и фамильяра, не становится бывшей ведьмой. Не-е-е. Она остаётся самой настоящей ведьмой! Просто без магической силы, зато с чайной ложечкой и напильником, которыми клепает мне мозг.

Батя на это только посмеивается, говорит, что ему сильнее доставалось. Фео на его слова только фыркает и утверждает, что доставалось именно ему, пока отец пропадал на работе в СМАКе. Мама так вообще не верит, отмахивается от моих попыток пожаловаться и помогать мне совсем не собирается.

Хотя, если подумать, я ни за что бы в жизни не отказался от своей теперешней жизни. Вот от анестезиолога отказался бы с радостью, а от Любушки — нет!

— Это не чужие духи, — вздыхаю я с прискорбием. — Это мне Смерть присоветовала тебе купить подарок. Как-никак сколько-то там дней нашей совместной жизни.

Люба сцепляет ладошки на большом животе и делает очень сосредоточенное лицо, считает, видимо. Но в математике она несильна, в беременность стала забывчива. И вообще, мне лично непонятно, с какого дня считать совместную жизнь? Со дня встречи? Первого секса? Или от ЗАГСа отсчитывать?

— А она откуда знает? — подозрительно прищуривается моя Конфеточка, забив на подсчёты.

— Не спрашивал. Она по-быстренькому заскакивала. Отчиталась, что в хосписе всё спокойно. Свободных мест нет и пока не предвидится. Все твои у неё на контроле. Ну и обрадовала про юбилей.

Ещё от Бори привет передала. Про него я Любушке не говорю, она очень близко восприняла смерть Клавдии и теперь при любом упоминании моего друга клянёт его последними словами. Хотя о покойных либо хорошо, либо никак. Но ведьма, что с неё взять?

— Так, а где духи?

Уверен, что про дела в хосписе Любушке уже доложили. Она хоть и ушла в декрет, а руку на пульсе держит. Переживает страшно, если кто-то из её подопечных уходит, но тут же активно принимается устраивать жизнь родителей, психологом подрабатывает.

— Духи…

С ужасом вспоминаю этот женский рай. Воняет, со всех сторон меня обступили консультанты, тычут в нос попеременно то бумажными полосочками, то банками с кофейными зернами. А потом на меня ещё и посетительницы накинулись. «Мужчина, а как вам этот запах?», «А этот, как думаете, понравится мужчине?».

Боги, вкуснее всего пахнет любимая женщина после секса. Или любимая беременная женщина. Вон Любушка с начала беременности пахнет миндалём и вербеной. Это не я такой умный и запахи хорошо распознаю, это мама мне подсказала. И сразу стало ясно, что мечтать о немагических детях бессмысленно. Мечты о дочке тоже обломились на втором УЗИ. А я был прозван бракоделом, и Фео со мной не общался аж два дня. На третий перезвонил и заявил, что со второго раза точно получится девочка, если я её делать буду в валенках, а под подушку положу ком мокрой шерсти барана, стриженного на растущую луну. И боюсь, что стараться мне придётся и в валенках, и на растущую луну, пока не получится девочка. Только бы контролировать не заявился. А то Фео может.

— Духи я не купил. Так и не определился с запахом. Зато купил смотри что, — вытаскиваю из-за спины раскраску-антистресс с образом смерти в балахоне с косой на обложке и самый большой набор акварельных маркеров, который только нашёл в магазине. — Тебе понравится.

— О да, — Люба кровожадно улыбается и выхватывает у меня разукрашку из рук. — Спасибо.

Полчаса хорошего настроения нам обеспечено.

— Василиса Анатольевна сегодня забегала. Принесла шарлотку и котлеты от Феофана. Клим Анатольевич просил тебя перезвонить, ты им нужен страшно, а трубку не берёшь.

Мою руки и топаю на кухню, пока Люба рассказывает мне последние новости.

— И правильно, что не беру. Операции у меня. И дети. Это важнее домовых и полтергейстов.

— Ну не скажи. Для Клима Анатольевича домовые почти как дети. Если кто-то попал в беду, он должен помочь. Тем более когда у него начальник Хворь.

Мы с Любой так и остались за штатом СМАКа. Любушка по причине своего бессилия, я — потому что в гробу видал всю эту хрень. Я хирург, и моё дело детей спасать, а не сфинксов ублажать. Спасибо им и за то,