одна из наших собак, может заяц. – И, немного погодя, добавил: – Фрэнк, ведь мы побывали в двух жарких стычках после того, как оставили форт Бентон, и никто из нас даже царапины не получил.

– Да, я часто об этом думал. С такой стрельбой, какая была оба раза, странно, что никого не задело, – ответил я.

– Вот и я все об этом думаю. Знаешь, как говорит старик: «Кувшин, который часто ходит к роднику, наконец разобьется…»

– Вы двое, о чем говорите? – услышали мы голос рядом с нами. Это была Пайотаки. И как же она нас напугала!

– Так, ни о чем, о всяких пустяках, – быстро ответил Картер. И спросил сам: – Женщина, что ты тут делаешь? Это не твое место. Возвращайся в вигвам, там на тебя никто не нападет.

– Я туда не вернусь. Я не могу там лежать, ничего не видя и не слыша, беспокоиться о тебе и постоянно боясь услышать стрельбу. Если стрельба начнется, я помогу. У меня с собой твое старое ружье, оно заряжено, и ты хорошо знаешь, что я с ним умею обращаться.

– А ты упрямая.

– Сам упрямый.

– Не такой как ты – ведь ты всегда своего добьешься.

– Все, что я делаю – тебе во благо, и ты сам отлично это знаешь, – закончила она.

Я подумал, что она, безусловно, права. Для неё Картер был не только мужем, но и ребенком, которого она любила, ублажала, заботилась о нём, давала ему советы, и всегда её советы были услышаны. Пайотаки была хорошей. Это была настоящая женщина.

В ясном небе ярко сверкали звезды, дул теплый юго-западный ветерок. Пайотаки пролезла между мною и Картером, на то место, которое мы очистили от кустов, и нам было очень удобно. Каждый из нас – впрочем, безрезультатно – упрашивал остальных поспать. Мы слушали обычные звуки ночи – вой, визг, уханье хищных птиц, рёв оленей на другом берегу реки, кваканье лягушек и плеск рыб в заливе реки. Прямо под нами журчала река, подмывавшая крутой берег, от которого иногда отрывались куски грунта и падали в воду с громким плеском.

Я думал обо всем, что нам пришлось пережить за последние несколько дней. Было странно, что за такое короткое время у нас было столько приключений. Мы могли бы счастливо жить на реке Устричных Раковин, если бы не то, что сделали Беллари и Берд. На меня накатывала волна ненависти к ним, стоило только представить, как они убили жену и ребенка Три Бизона. И, словно они были здесь, я видел злобные и хитрые лица этих трех чужаков. Я проклинал Ричардса за то, что он, хотя и невольно, пошел по следу воров и убийц, что должно было принести нам новые беды. Я пытался оттолкнуть от себя эти мысли и думать о чем-то приятном. Бесполезно. Мне надоело сидеть тут. Я хотел, чтобы поскорее настал день, и мы бы отправились в путь. Я посмотрел вверх – на Семерых, ярко сиявших в северном небе; по ним было ясно, что сейчас всего десять часов, хотя мне казалось, что мы сидим тут на посту уже много часов.

– Как же мне надоело сидеть тут, – шепнул я Пайотаки.

– Ну так поспи, – ответила она. – Я буду твоими глазами.

– Нет. Я слишком волнуюсь и слишком зол, чтобы спать.

– Ты не один такой. Мы все боимся. О, какими же пёсьими мордами они оказались, этот Длинные Волосы и этот Курчавый!

– Тише, вы оба, – приказал Картер.

– Ладно, мы замолкнем, но не забывай, что мы здесь сидим из-за твоего жёлтого песка, – дерзко ответила Пайотаки.

Я отвел взгляд от наших небесных часов, решив, что время будет идти быстрее, если я не буду за ним следить. Но, наконец, я посмотрел вверх и, к моему удивлению, оказалось, что полночь уже настала и прошла – был примерно час ночи. Я сказал себе, что нам везет; мы не были обнаружены военным отрядом, который, несомненно, далеко ушел в том направлении, куда направлялся. Но через несколько минут Картер встрепенулся и шепнул мне:

– Там что-то движется, прямо перед нами.

Тут же мы двое увидели это, едва заметно в смутном свете звезд. Это было похоже то ли на медведя, то ли на сутулого человека, идущего в нашу сторону. Но это тут же пропало из виду, скрывшись в траве и кустах полыни на открытом месте. Я вспомнил рассказы о ассинибойнах, которые могли подкрадываться к врагам незаметно и бесшумно, словно змеи, и меня забила дрожь. Может, кувшин наконец разобьётся?

Первым в бой вступил Икаскина. Он выстрелил и крикнул мне:

– Кай! Ик ахуакоцип! (Давай! Сражайся!)

И перед нами появились Перерезающие Горло, они стреляли в нас, мы – в них; наше положение выдавали вспышки выстрелов, они пользовались в основном луками и стрелами, орали и пели военные песни, чтобы воодушевить друг друга. Их было так много и настроены они были столь решительно, что вначале мне показалось, что они одной решительной атакой сомнут нас и всех убьют. Я видел, как упал один из них, в которого я стрелял, и видел, что Картер и Пайотаки тоже убили нескольких – она быстро перезаряжала свое однозарядное ружье и не забывала ободрять нас своими криками, словно забыв о себе. Но, как и в предыдущих стычках, наши многозарядные ружья стали сюрпризом для врагов, и наша стрельба оказалась такой плотной, что выдержать ее они не смогли. Так же внезапно, как напали, они убежали, и топот их ног музыкой звучал в наших ушах.

Последние выстрелы с нашей стороны были сделаны Икаскиной и его сыном, которые охраняли берег – или нам так показалось, но теперь, с окончанием стрельбы, до нас донесся крик мальчика:

– Три Бизона! Ахкайя! Помогите мне! Они убили моего отца!

Затем крик Ричардса, тоже на языке черноногих:

– Большая Голова, он здесь со мной, он тоже мертв!

– Боже мой! Боже мой! Икаскина и Уилсон оба мертвы! – воскликнул Картер. И вслед за тем раздался плач Пайотаки:

– Куайо! Куайо!

– Женщины! – крикнул Три Бизона. – Женщины, сидящие там, слушайте внимательно, что я скажу: вы не должны плакать и причитать вслух. Вы слышали, вы все поняли?

– Я слышала, я поняла, я передам им, что ты сказал, – ответила Пайотаки.

– Ха! Пайотаки, ты здесь? Почему ты ушла оттуда?

– Чтобы помочь вам сражаться с Перерезающими Горло. Я сражалась с ними. Я убила одного, – ответила она, развернулась и пошла в лагерь передать приказ.

Теперь мы окончательно упали духом. Мы жалели Уилсона и были