– Слезай-ка, – он протянул руки, сдернул Ульянку с коня и поставил на землю.

– Решил, значит, здесь меня оставить, – осунулась она. – Говорила же – не выйдем. – И уселась на кочку, обхватив колени руками и спрятав в них лицо.

– Ты совсем без головы? – вскинулся Данька. – Помолчи… Подумать надо.

В голову пришла лишь одна идея, которую вскользь озвучил как-то один из деревенских мужиков, тоже заплутавший в лесу. Если верить россказням, затея эта ему помогла. Данька развязал кушак, схватился за рубаху и потянул через голову.

– Ты что делаешь? – раздался испуганный голос с кочки.

– Навыворот надо, – ответил Данька. – Чтобы Урман кругами не водил.

Надел рубаху заново, подпоясался. Подумал на мгновение, не вывернуть ли заодно и порты, но решил, что и рубахи хватит.

– Ты бы тоже… хоть сарафан вывернула, – предложил он Ульянке.

– Не буду я перед тобой раздеваться!

– Дура! Хоть лапти переоб… – Данька осекся на полуслове, посмотрев на ее босую ногу, с которой окончательно размоталась грязная тряпица, и махнул рукой. – Бог с тобой, все равно верхом поедешь.

Но свои лапти на всякий случай переобул. Левый на правый, а правый на левый. И тут в лесу враз потемнело – как будто кто-то в небесах одним мощным выходом задул огромную свечу.

– Ты, главное, не пугайся, – сказал он Ульянке и в последний момент стащил с Тишкиной спины мешки.

– Чего… не пугаться? – спросила она шепотом.

Зрелище и вправду было страшноватое, но красивое. Тишка расставил ноги, наклонил голову, и сквозь шкуру его как будто начала просачиваться тьма, заливая угольной чернотой невзрачную чалую масть. Ноги удлиннялись, круп разросся вширь и поднялся, грива густела, пушилась глянцевыми волнами. Дернулся нервно длинный хвост. Глухо стукнуло о землю гигантское копыто. Тулпар выгнул шею, запрокинул морду к небу и заржал – громко и торжествующе.

– Кто это? – с ужасом спросила Ульянка и даже отползла немного.

– Это Тулпар. Он, понимаешь, на ночь становится волшебным конем вместо Тишки.

– Что, правда волшебный? – Ульянка мелко перекрестилась.

– Правда. Он все понимает. И летать умеет. Он нас из леса и вывезет, по воздуху.

Тулпар вдруг оскалился и помотал головой из стороны в сторону. Совсем по-человечески.

– Нет? – удивился Данька. – Почему?

Конь вздохнул и крутанул мордой вокруг, словно окидывая взглядом лес.

– Не понимаю, – растерялся Данька.

– По-моему, он хочет сказать, что его дар тут не имеет силы, – Ульянка вдруг встала, отряхнула платье и подошла к коню, протянула руку. – Здесь владения Урмана, а Тулпар – не создание леса, он тут чужой. Так?

Конь быстро закивал головой и ткнулся в Ульянкину ладонь.

– Хороший, – сказала она и погладила мягкий шерстяной нос. – Горячий как печка.

– Ну, хоть дорогу-то сможешь показать? – с надеждой спросил Данька.

Конь только фыркнул, и выглядело это… очень презрительно. И обидно.

– Ну, и ладно. Сами разберемся.

Данька навьючил мешки обратно на широкую спину, усадил туда Ульянку и двинулся уже заученной до каждого кустика тропой.

Когда совсем стемнело, дорожка вывела их к лесному озеру.

Глава 9

Глава 9

Староста Кологреевки Всеволод Гордеевич и староста Большой Покровки Козьма Иванович решали за столом, что делать дальше.

Сидели друг напротив друга – дородные, бородатые, угрюмые. Похожие что братья, разве что у Гордеича волос на голове почти не осталось, а у Иваныча лысина только намечаться начала.

Знакомы они были уже давно, и породниться когда-то сговорились так же – за столом. Разве что беседа тогда велась более приятная – о бытовых делах, посевах, погоде, да об обмене товарами. Большая Покровка всегда была многолюднее – на то она и большая. Зато в Кологреевке урожаи собирались богаче и леса были обильнее на грибы-ягоды.

Жили дружно, по-соседски – без склок и раздоров. Всеволод Гордеич Козьму Иваныча уважал – за хозяйственность и бережливость. А что характер у соседского старосты вспыльчивый бывает – так это разве изъян? С людьми подчас строгость и силу надо показать, иначе не послушают.

Гордеич вспомнил вдруг ту их беседу, в которую уговор состоялся. Сидели тут же, за трапезой, удачную сделку отмечали, когда в избу с улицы вбежала Аленка. Годков двенадцать ей тогда минуло. Румяная с мороза, востроглазая, любопытная. Знала, что если соседский староста приехал – значит, подарок для нее захватил.

– Привез мне гостинец, дядя Козьма?

Тот усмехнулся и полез за пазуху, откуда достал мятный пряник:

– Держи, егоза.

– Спасибо!

Козьма Иванович погладил Аленку по голове и вдруг взглянул на товарища с прищуром:

– Смотри-ка, друже, выросла у тебя невеста.

– У нас товар, у вас купец, – усмехнулся Всеволод Гордеич, поняв намек.

– Что, Аленка, пойдешь за моего сына замуж, когда подрастешь?

– Если он мне телегу пряников подарит!

– Ишь ты, мелкая, а хваткая! Вырастешь – всем девкам носы утрешь.

Гордеич вспомнил тот разговор, и сердце защемило. Бросил взгляд в окно. Тихо как на погосте. Ни разговоров, ни шагов. Значит, нет вестей до сих пор.

Дворовая девка Яська принесла из подпола бражку, глухо стукнула об стол оплетенную бутыль, ойкнула и разлила по чаркам, мелко дрожа рукой. Вся женская часть семьи старосты с обедни молилась в церкви, не прерываясь. Вся молодая мужская вместе с приезжими из Покровки продолжала поиски даже после заката. Старшие остались в доме – думать и ждать известий.

Старосты разговаривали и пили. Как беду-то не запить? Но немного, чтобы в здравом рассудке остаться и быть наготове, если что случится.

– Грузди добро засолены, – благосклонно кивнул Козьма Иваныч, зажевав грибом очередной глоток.

– Аленка солила, – ответил Всеволод Гордеич, выпил, облокотился на стол и уперся лбом в кулак.

– Гордеич… – Козьма наклонился ближе к собеседнику. – Ты не думай… Но девка-то… Хорошо, если не порченая найдется.

– Ты что говоришь! – вскинулся тот, но как-то быстро обмяк, обвел тревожным взглядом темные углы. – Найдется, слышишь! Живая и целая!

– Найдется, Гордеич. Бог даст. Но я ж так… Сын-то у меня один…

– Кто тебе приданого больше даст, а? Харчами перебираешь?

– Да окстись ты… Я ж просто ляпнул, на всякий случай. Давай еще выпьем.

– Давай.

Чокнулись. Выпили. Закусили.

– Ты, Гордеич, вот что мне скажи. Ты ведьму-то проверил? Не ее ли рук дело?

– Какую ведьму?

– Так бабку вашу, ведунью. Как ее… Ханифа?

– Да какая с нее ведьма, Козьма? Травница она, лекарка. Ярика вон выходила по малолетству его.

– Глаз у них, ведуний… изворотливый. Они все такие, Гордеич. Хорошими прикидываются. А на уме что – один бог ведает. Им, говорят, для сохранения жизни девичья кровь и потребна.

– Да господь с тобой…