он не только при полном моём благословении насладится милашкой, но вдобавок я забуду все прошлые обиды и никогда не стану похваляться своими победами, поминать его недостатки, а ещё условлюсь с Покахонтас, чтобы он отведал и её щедрот, когда вернёмся в Джеймстаун.

Эти слова пролились елеем в уши Берлингейма. Обдумывая их, он распалился вдвойне. Когда же я описал, что за судьба ждёт нас, ежели победит Аттонк, сей Берлингейм ответил, что ничуть не тревожится. Дескать, он способен пережрать любого англичанина или язычника. В подтверждение, хлопнув себя по огромному брюху, Берлингейм поднял в нём такую шумиху, что могло показаться, будто там собрались все демоны Ада. Мы обговаривали с ним это по-английски, дабы Вепентер не подслушал и не разгадал мою хитрость.

Спустя какое-то время наш отряд проснулся, и солдаты с Джентльменами принялись жаловаться на желудки – мол, нечего есть. Дикари собрались снаружи хижины и развели огромный костёр, Вепентер вывел нас и усадил полукругом, сам же устроился позади Берлингейма. Супротив нашей компании уселся Аттонк во всём своём уродстве и жиру, а с ним – десяток его людей, другим полукругом. Из ближайшей хижины вышла Покатавертуссан и села меж полукругами на нечто вроде коврика, дабы наблюдать, кто станет её следующим сожителем. Она была той самой девицей, кот накануне пресекла препирательства лишь тем, что подняла руки и прошла мимо. Полуодетая и разукрашенная воробейником по обычаю дикарских шлюх, Покатавертуссан казалась до того красивой и стройной к тому же, что я почти пожелал самому себе здорового брюха, дабы выиграть её милости. При виде девицы Аттонк издал зычный вопль, а Берлингейм – как и остальные наши, за исключением меня, полностью обнажённый, ибо рубахи пошли на починку паруса во время шторма, а портки отправились к рыбам после того, как колики с истечениями осадили нас в Проливе Лимб – был до того потрясён ею, что весь затрясся и распустил слюну по губам, а также многочисленным своим подбородкам. Он шёпотом попросил меня не говорить остальным о наших намерениях, чтобы те не вздумали с ним соперничать, и я искренне согласился, поскольку не желал видеть победителем никого, кроме Берлингейма.

Тут Аттонк начал шлёпать себя по брюху, дабы возбудить бо́льшую страсть к пище, и Берлингейм, глядя на него, принялся делать то же самое, пока урчание их кишок не стало разноситься над болотами, словно вулканический грохот. Затем Аттонк, сидя со скрещёнными ногами, решил биться ягодицами о землю, дабы пуще разогреть аппетит; Берлингейм поступил так же, показывая, что не даст пощады врагу, и земля задрожала под их ужасными задами. После этого Берлингейм выпятил губы и щёлкнул пальцами – Аттонк повторил. Аттонк с бешеной скоростью задвигал челюстями – и Берлингейм тоже. Так они продолжали многочисленные церемонии, разжигая свой голод, тогда как наша компания сидела, словно заворожённая, не понимая, чему мы стали свидетелями. Дикари же били в ладоши и танцевали, а Покатавертуссан алчно поглядывала то на одного, то на другого.

В скором времени из каждой хижины в селении женщины со стариками принялись выносить кушанья, кот готовились уже несколько дней. Всем нам раздали по блюду разной еды – всего по одному, что показывало, хоть его и хватало для насыщения, что никого из нас не подразумевали претендентами, кроме Берлингейма и Аттонка, перед кот ставили блюдо за блюдом. На протяжении последующих часов, пока остальные изумлённо наблюдали, два обжоры опустошали одно за другим, и вот что они потребили в итоге:

«Кескоугнаумасс» – желтобрюхая рыба-луна, по десятку на брата.

«Копатон» – осётр, по одному на брата.

«Паммахумпнаумасс» – жареная морская звезда, по три на брата.

«Паупеконаумасс», угорь, по четыре на брата, сушёный.

Варёные лягушки, по многу на брата, лягушки-быки, зелёные, древесные и свистящие квакши в ассортименте.

Рыба-ёж, по две на брата, зажаренная и надутая.

Черепаха бугорчатая, черепаха сухопутная, по одной на брата, тушёная.

Также устрицы, крабы, форель, горбыль, морской окунь, камбалы, моллюски, песчаные ракушки и другие морепродукты, коими пожертвовал великий Залив. Далее они съели:

Дикие утки – нырки и малые гоголи, мелкими и крупными кусками в равных количествах.

Хохлатые крохали, по одному на брата, на шпажках, как там заведено.

Морские ежи, по одному на брата, высушенные и истолчённые.

«Кохунки» – чистики, по половине на брата.

Бекасы, по одному на брата, сачками ловленные.

Чёрные и белые камышовки, по одной на брата, силками давленные.

Красногорлые колибри, по две на брата, отваренные, просоленные и приправленные.

Дубоносы, по одному на брата, о клювах расколотых.

Американские пищухи, по одной на брата, подбитые.

Длинноклювые болотные крапивники, птицы, по одной на брата, потрошённые и зажаренные на вертеле.

Птицы-кошки, по одной на брата, нашинкованные кубиками и поданные.

Тетерев, по ноге на брата, тушёный в собственном соку.

Также разные яйца, куски индейки и всякое такое. Покончив с дичью, они перешли к мясу и потребили:

Болотные крысы, по одной на брата, жареные.

«Енот», по половине на брата, жареный на вертеле.

Собака, равные порции, какой-то спаниель это был.

Оленина, по шмату на брата, сушёная.

Медвежонок, по ломтю каждому, зажаренный.

Пума, по бедру и части хребтины на брата, надетая на вертел и пропечённая.

Летучие мыши, по две на брата, отварные, de gustibus & cet[360].

Кроликов не было. Пока они ели эти многообразные породы мяса, им подавали к оным овощи пяти разновидностей: бобы, «рокахомини» (кот есть поджаренная и истолчённая кукуруза), баклажаны (кот французы называют «обержинами»), дикий рис и салат из зелёного тростника, называемый «Аттаскус». Также всевозможные ягоды, но никаких фруктов, и всё это запивалось костным бульоном и огромными глотками «Соввехунсукханны», что есть бешеная вода – лёгкое спиртное, кот гонят в болоте.

Покуда продолжался сей потрясающий пир, Вепентер лупил Берлингейма по животу и спине, чтобы утрясти содержимое, таким же битьём занимались подручные Аттонка. После каждой перемены оба они разевали рты, и Вепентер совал Берлингейму палец в зоб, а Аттонк – в свой, или же прибегали к сиропу под названием «хипокоаканах», чтобы выблевать съеденное и очистить вместилища для большего. Дикари прыгали и плясали, а Покатавертуссан извивалась и металась на своём коврике от сильнейшей страсти к столь мужественным претендентам.

Когда сей Аттонк, наконец, добрался до брусники, кот была последним блюдом, приготовленным Дикарями,