— Тогда трое умерли.

— Люди вообще имеют дурную привычку умирать с плохим чувством момента. Но проект дал главное: доказал, что повреждённые каналы можно не только восстанавливать, но и подчинять внешнему ритму. Без Ренго мы бы ещё двадцать лет спорили с академиками о допустимости эксперимента, пока светские правители играли бы с Машиной призыва, как дети с короной.

Сигор молчал, и Корнрасу это не понравилось.

— Говорите.

— Я всё ещё считаю, что упоминание Машины даже здесь опасно.

— Мы не в подвалах Сыска и не перед Советом Властителей. Здесь можно называть вещи своими именами.

Он откинулся в кресле и несколько секунд смотрел на закрытые шторы. В министерском квартале за окнами шла обычная жизнь: экипажи, чиновники, курьеры, охрана, мелкие служащие с папками, люди, свято верившие, что государство держится на подписанных распоряжениях. Но Корнрас давно знал, что государство держится на тех, кто понимает, где в распоряжениях спрятана настоящая власть.

— Балларийский трактат составлен очень умно, — сказал он уже спокойнее. — Слишком умно. Ни одно государство не получило полного цикла. Одни умеют делать узлы фокусировки, другие — удерживающие рамы, третьи — стабилизаторы призыва, четвёртые — защитные контуры, пятые — формулы согласования. В случае общей необходимости каждый создаёт свой элемент, после чего всё собирается в целое под надзором Совета Властителей. Красиво, безопасно и совершенно невыносимо.

— Именно эта система и не позволила Балларии собрать полноценную Машину.

— Не позволила Балларии собрать полноценную Машину самостоятельно, — уточнил Корнрас. — Но Баллария хотя бы пыталась. Грубо, с помощью украденных кусков, промышленных копий и грязных лабораторий, но пыталась. А мы, хранители знания, должны каждый раз стоять у стены и ждать, пока короли решат, достойны ли маги подойти к собственной святыне.

Сигор осторожно положил на стол ещё один лист.

— Светские правители считают иначе. Для них Машина слишком опасна, чтобы допускать к ней тех, кто умеет понимать её глубже военных и министров.

— Именно поэтому они и не должны решать одни. Власть держится у них не потому, что они мудрее, а потому что у них есть армия, налоги и право приказывать боевикам. Маги создают щиты, лечат армии, держат связь, строят контуры, поднимают города из болот и делают возможным всё, чем светские дома потом так гордятся. Но как только речь заходит о настоящей власти, нас ставят рядом с писарями и инженерами: полезны, пока молчим.

Сигор не спорил. Он состоял в Обществе Песочных Часов слишком давно, чтобы спорить с этим всерьёз.

Общество не являлось партией и не заговором в простом значении слова. Оно существовало в министерствах, академиях, лабораториях, благотворительных фондах, закрытых кафедрах и частных кружках, где приличные люди рассуждали о балансе сил, будущем цивилизации и праве знания управлять силой. Почти всё, что говорили на их собраниях, можно было произнести в салоне и получить одобрительные кивки. Но всё, что они делали после собраний, лучше было не показывать никому.

— Нам нужна не полная Машина, — сказал Сигор. — По крайней мере, пока. Нужен устойчивый Эхо-контур, способный повторять часть действия без сборки полного комплекса.

— Нет! Нам нужен инструмент, создающий боевиков высшего класса без разрешения королей, — отрезал Корнрас. — Называйте это аккуратнее в записках, но не в разговоре со мной. Смотри как один Таргор-Увир, необученный, неоформленный, без нормального магического воспитания, уже стал фактором, с которым считаются короли. Представьте десяток таких. Не таких же по происхождению, разумеется, и не таких хаотичных. Подготовленных, связанных, выращенных под правильный ритм, с каналами, усиленными внешним контуром, и лояльностью не к династии, а к тем, кто дал им силу.

— Ренго показал, что с лояльностью сложнее. Повреждённая память, срывы, реакция на накопители, агрессия, слуховые эффекты…

— Ренго работал на больных, сломанных и списанных людях. Это была грязная медицина на плохом материале. Эхо-машина должна работать с отбором, подготовкой и дисциплиной. Нам нужны не подопытные из приютов, а кандидаты: молодые офицеры, магически проводимые солдаты, спортсмены, охотники, люди с крепкой нервной системой и правильным честолюбием.

Сигор поднял взгляд.

— А если они станут вторыми Таргор-Увирами и начнут задавать вопросы?

Корнрас улыбнулся без веселья.

— Тогда мы ошиблись с отбором. Таргор-Увир опасен не силой. Сила у него грубая, хотя и чудовищная. Он опасен тем, что уже встроен в чужую систему: Корона, Корпус, Зальты, народная любовь, две жены, теперь ещё Академия. Его нельзя просто забрать, нельзя купить и нельзя объявить опасным без того, чтобы половина Шардала не спросила, с чего это вдруг. Поэтому мне и нужен не он, а его принцип. Высокий резерв, проводимость, боевой инстинкт, способность выдерживать откат. Всё остальное — воспитуемо.

— Дарна Нургос может помешать.

— Дарна Нургос уже мешает. Она слишком хорошо понимает практическую сторону дара и слишком мало уважает министерство. Но она солдат, Варден. Солдаты видят поле перед собой и редко замечают тех, кто меняет карту за их спиной.

Сигор позволил себе едва заметное сомнение.

— С Талисом это не сработает.

Корнрас посмотрел на него холодно.

— Именно поэтому мы говорим не о Талисе, а о Корнрасе. Я не собираюсь лезть в его капкан с развернутым знаменем. Канцелярия получит архивы, которые должна получить. Старые протоколы Ренго, медицинские заключения, несколько мёртвых фамилий, две-три живые, но уже бесполезные фигуры. Этого хватит, чтобы Талис понял: грязь была, её закрыли, виновные частично умерли, частично наказаны, а министерство готово содействовать очищению.

— А настоящее?

— Настоящее давно в такой дыре, что не найти никому.

Корнрас взял из папки ещё один лист и положил перед Сигором. На нём было всего несколько строк и схема, похожая на разорванный круг с тремя пустыми секторами.

— Основной комплекс переведён на Восточный материк ещё шесть лет назад. Живые материалы больше не идут через медицинские центры. После Тихого Камня мы прекратили