— Неправда. Я верю.

— Почему тогда ты никогда этого не делаешь?

— Это талант, которым я не обладаю.

— Разговаривать?

— Жаловаться.

— Нет, Энди, это называется разговаривать, а не жаловаться. И это навык, а не талант, ты прекрасно мог бы этому научиться, если бы хотел. Ведь в зале суда ты способен говорить часами.

— Это разные вещи.

— Потому что юристу не обязательно быть честным?

— Нет, просто разные ситуации. Всему свое время и место.

— Господи, Энди, мы находимся в кабинете психиатра. Если здесь не время и не место…

— Да, но мы здесь ради Джейкоба, а не ради нас. Не ради тебя. Не забывай об этом.

— Энди, я прекрасно помню, ради чего мы здесь. Не беспокойся. Я отлично знаю, ради чего мы тут.

— Да? А послушать тебя, так и не скажешь.

— Не надо читать мне нотаций.

— Так, стоп, — вмешалась доктор Фогель. — Давайте-ка расставим все точки над «i». Энди, меня наняла сторона защиты. Я работаю на вас. Не стоит ничего от меня скрывать. Я на стороне Джейкоба. Мои выводы могут только помочь вашему сыну. Я передам мое заключение Джонатану, после чего вы сможете совместно решить, что с ним делать. Это целиком и полностью ваше решение.

— А если мы решим отправить его в помойку?

— Ради бога. Суть в том, что все наши разговоры здесь строго конфиденциальны. Нет никаких причин что-то от меня утаивать. У вас нет необходимости защищать своего сына, не в этом кабинете. Я всего лишь хочу знать о нем правду.

Я скорчил кислую мину. Правда о Джейкобе. Кто мог утверждать, что знает, что это такое? Что вообще такое правда о ком бы то ни было?

— Ладно, — продолжала доктор Фогель. — Лори, вы рассказывали мне о том, каким был Джейкоб в младенчестве. Мне хотелось бы узнать об этом поподробнее.

— С тех пор как ему исполнилось два, от него стали страдать другие дети.

Я пробуравил Лори взглядом. Она, казалось, пребывала в блаженном неведении относительно опасности излишней откровенности.

Но жена в ответ лишь гневно сверкнула на меня глазами. Я не мог точно понять, что делается у нее в голове; с той самой ночи, когда я поведал ей мою тайную историю, мы практически не разговаривали. Между нами словно опустилась незримая шторка. Но она определенно была не расположена сейчас выслушивать адвокатские советы. Ей хотелось выговориться.

— Произошло несколько таких случаев, — сообщила она. — Один раз в детском саду, когда Джейкоб бегал по горке, другой мальчик свалился с нее. Ему тогда пришлось накладывать швы. В другой раз девочка упала с лазалки и сломала руку. Еще как-то раз мальчик с нашей улицы катался на трехколесном велосипеде и решил съехать с пригорка. Ему тоже пришлось накладывать швы. Он сказал, что Джейки толкнул его.

— И как часто происходили подобные вещи?

— Где-то раз в год или около того. Воспитатели в детском саду все время говорили нам, что стоит им только отвернуться, как он уже кого-то обижает. Я до смерти боялась, что его выгонят из садика. И что бы мы тогда стали делать? Я в то время еще работала, преподавала, без сада нам было не обойтись. В другие сады — жуткие очереди. Если бы Джейкоба исключили, мне пришлось бы уйти с работы. Мы тогда даже встали в очередь на другой детский сад, на всякий случай.

— Боже мой, Лори, ему было четыре года! Это было давным-давно! Зачем сейчас об этом говорить?

— Энди, если вы постоянно будете затыкать вашей жене рот, у нас ничего не выйдет.

— Но в то время, о котором она говорит, Джейкобу было четыре года. Четыре!

— Энди, я понимаю, что вами движет. Но, пожалуйста, дайте ей закончить, а потом будет и ваша очередь. Так, ладно. Лори, мне любопытно: а как к нему относились другие дети в детском саду?

— Э-э-э… насчет детей даже и не знаю. У него в саду почти не было друзей, так что, видимо, дети не слишком его любили.

— А родители?

— Уверена, они не хотели, чтобы их дети оставались с ним наедине. Но мне в лицо никто из матерей никогда ничего не говорил. Мы все были для этого слишком хорошо воспитаны. Мы не критиковали чужих детей. Воспитанные люди так не делают, разве что за глаза.

— А вы, Лори? Что вы сами думали о поведении Джейкоба?

— Я понимала, что Джейкоб — непростой ребенок. Отдавала себе в этом отчет. Видела, что у него есть определенные проблемы в поведении. Он был непослушным, немного своенравным, немного агрессивным. Чуточку.

— Он обижал других детей?

— Нет. Не совсем. Он просто не думал о других детях, о том, что они чувствуют.

— Он был вспыльчивым?

— Нет.

— Злым?

— Злым… Нет, слово «злой» тут тоже не подходит. Скорее он… не знаю даже, как это правильно объяснить. Он просто как будто не мог представить себе, что почувствуют другие дети, если он, к примеру, толкнет их. Джейки скорее… неуправляемый. Да, наверное, так будет точнее всего: он был неуправляемым. Но многие мальчики так себя ведут. Мы тогда так об этом и говорили: «Многие мальчики в этом возрасте так себя ведут. Это просто такой период. Со временем Джейкоб это перерастет». Мы так к этому относились. Я, конечно, была в ужасе, когда из-за него страдали другие дети, но что я могла сделать? Что мы могли сделать?

— А что вы делали, Лори? Вы пытались обращаться за помощью к специалистам?

— О, мы без конца об этом говорили, Энди и я. Энди всегда твердил мне, чтобы я не переживала. Я спросила об этом нашего педиатра, и он сказал мне то же самое: «Не переживайте, Джейк еще совсем малыш, это пройдет». В конце концов уже просто перестала понимать, нормальная я или нет, стала казаться себе одной из тех сумасшедших нервных мамаш, которые вечно трясутся над своими детьми, устраивают трагедию из-за каждой царапины и… и маниакально выискивают везде потенциальные аллергены. А тут еще и Энди с педиатром, которые в два голоса твердят мне: «Это пройдет, это пройдет».

— Лори, но ведь это действительно прошло. Ты зря переживала. Педиатр был прав.

— Да? Дорогой, а ты, случайно, не забыл, где мы находимся? Ты просто не желаешь смотреть правде в глаза.

— Какой правде?

— Что, вероятно, Джейкобу нужна была помощь. Возможно, это наша вина. Мы должны были что-то сделать.

— Что сделать? И что бы тогда было?

Она обреченно поникла. Воспоминания об этих происшествиях из раннего детства Джейкоба не давали ей покоя,