возмущен. Штреземан, когда я приехал от д’Абернонов около одиннадцати, уже отбыл в Женеву. Я видел только еще фрау Штреземан, которая выглядела счастливой в этой толчее. Музыка и казенная чаша с ананасовым коктейлем тоже были вполне хороши. Госпожа фон Kарнап жаловалась, что ее знакомые ей угрожали, что перестанут с ней общаться, если она будет принимать американцев. Несмотря на это, она вчера вместе с Эльзой Брандстрём пригласила «дауэсовских людей»[532]. Если брать американские деньги, то нельзя отказываться принимать американцев. Но к англичанам и французам[533] она не ходит, иначе ее мужа исключат из Kавалерского клуба! Я сказал ей, что обедал у д’Абернонов. «Да, – сказала она, – о вас это известно».

Kак параллель: Елена Ностиц рассказывала, как Хатцфельдт вчера у Шубертов заметил о Штреземане: «Он всё-таки дельный человек. Мы уже не справляемся. Придется, видно, предоставить дело этим людям»[534].

Брайтшайд сказал, что поляки, видимо, припасли для Женевы бомбу: германский план военной кампании против Польши, который они каким-то образом добыли из министерства рейхсвера. Он сообщил об этом Штреземану еще сегодня вечером и сказал, чтобы тот раздобыл опровержение от Гесслера. Штреземан ответил: «Опровержение от Гесслера? Что оно стоит?»

В общем и целом мое впечатление от бала было такое, как я сказал фрау Штреземан: «Тюильрийский бал». В прекрасных старинных, традиционных залах очень много неэлегантных женщин с настоящим и фальшивым жемчугом на шее и толстых потных мужчин в плохо сидящих фраках. В час отвез Елену домой.

Хельмбрехтс (во Франконском лесу)

6 марта 1926. [Суббота]

Рано выехал из Берлина, чтобы выступить в Хельмбрехтсе во Франконском лесу для «Рейхсбаннера». Поездом до Хофа. Оттуда в семь на открытом маленьком автомобиле господина Винцгеймера во время снежной бури в Хельмбрехтс, лежащий в чуть более 20 километрах от Хофа. В снежных заносах в горах машина сперва несколько раз застревала, а затем окончательно встала неподалеку от деревни Фольксмансгрюн. Я вышел с Гузеком, и Винцгеймер попытался найти лошадей, пока мы в трактире пили грог. Хозяин, два старых крестьянина и два молодых парня сначала смотрели на нас с недоверием, не знали, что с нами делать, осторожно задавали вопросы, откуда мы, куда едем, не хотим ли агитировать за народное голосование. Мы сказали: нет, [выступаем] для «Рейхсбаннера» в Хельмбрехтсе о Локарно. Так, а о компенсации князьям будем говорить? Что это вообще за народное волеизъявление? В газетах пишут, что не надо записываться! Те, кто записывается, голосуют за то, чтобы князьям дали еще денег! Я просветил бедных людей, которые были совсем возмущены, когда поняли, что их «одурачивала» местная газетка. Все они высказались против того, чтобы давать князьям какие-либо большие суммы. 1000 марок в месяц в качестве пенсии, как считал хозяин, от силы 2000 марок – вполне достаточно. Kто проедает больше 24 000 марок в год на одну голову, тот подлец.

Наконец появился Винцгеймер и сказал, что лошадей не достать. Я решил после этого идти пешком. K тому времени было уже половина десятого. Снежная буря прекратилась. Ясное небо со звездами, которые сверкали, как ледяные сосульки, над обширными волнистыми снежными полями и небольшими черными лесными участками. Мы с Гузеком одни пробирались по занесенной проселочной дороге через ночную снежную пустыню. Примерно через три четверти часа мы услышали вдалеке пение. Шли люди. Вдали за ними – группа. «Рейхсбаннер» из Хельмбрехтса, уведомленный по телефону о нашем прибытии, догонял нас. Мы вошли в совершенно занесенный снегом городок с милыми средневековыми улочками; наконец, оказались в переполненном зале, где собравшиеся очень дружелюбно, даже восторженно приняли нас с «ура» и тушем, хотя ждали уже 2,5 часа. Была уже половина одиннадцатого. Я говорил затем около часа о Локарно и предстоящем великом акте в Женеве. Сформулировал нашу цель как «рационализацию европейского административного аппарата, как политического, так и экономического. В качестве первого шага к этому мы устранили кайзера. (Дикое улюлюканье и аплодисменты.) В рационализированной европейской администрации нам не нужны наследственные чиновники. (Нет. Нет. Браво!) Но если мы и хотим перестроить Европу по строго разумным принципам, рационализировать и упростить, то мы отнюдь не намерены отказываться от идеалов и красоты жизни. И готический стиль возник из строгих математических и статических расчетов. Готический собор – вполне разумное архитектурное сооружение, рационализация и упрощение романского церковного зодчества. Но в этом рационализированном сооружении готические зодчие открыли и развили совершенно новые элементы красоты. Они вставили цветные стекла и возвели стройные башни, которые уходили в небо дальше, чем романские. Они наполнили интерьер своим духом и воздвигли в нем алтари, перед которыми могли бы молиться горячие сердца. Так и мы хотим выстроить новую, упрощенную и рационализированную Европу, как собор, который будет освящен духом мира и братства и в котором человечество, не знающее ни рабов, ни господ, сможет воспарять ко всё большим задачам и всё более высоким идеалам». Успех речи был очень велик. В двенадцать мы поехали с Винцгеймером в его кое-как починенной машине через горы обратно в Хоф, куда прибыли как раз вовремя, чтобы успеть на скорый поезд в 1:51 в Берлин.

Берлин. 7 марта 1926. Воскресенье

Утром в половине восьмого вернулся в Берлин после довольно утомительной поездки в Хельмбрехтс. Спал. Вечером Пиковая дама Чайковского в Городской опере[535]. По большей части устаревшая, романтическая, пустая музыка, которую почти невозможно вынести.

Берлин. 8 марта 1926. Понедельник

Относительно спокойный день. Додиктовал до конца свой балет[536]. Оскар Фрид был у меня и просил дать ему его для сочинения музыки. Вечером в Уфа-паласе джазовый оркестр Рапе.

Берлин. 9 марта 1926. Вторник

Чай у Елены [Ностиц] с женой посла Маржери[537] и Оскаром Фридом. Мадам де Маржери хотела бы привезти французскую музыку и музыкантов в Берлин; обсуждала со мной и Фридом, как это сделать. Я посоветовал для начала пригласить только для беседы Пуленка или Дариуса Мийо, чтобы установить, кто и что стоит того. – Вечером с Максом в театре, на постановке Рейнхардта довольно плоской английской пьески Виктория [Сомерсета Моэма]. Английские пьесы со времени успехов Шоу наводняют берлинскую сцену; они оттесняют французские, при этом немногим ценнее. Они только чище сделаны и внешне благопристойнее; как английская портняжная работа чище и благопристойнее французской. И мы тут тоже не можем соперничать.

Берлин. 10 марта 1926. Среда

До обеда и весь день заседание комитета демократической партии, в который я избран, по вопросу о компенсации князьям и компромиссе между правящими партиями[538]. K нему относится то, что демократическая партия не должна далее поддерживать народное решение. При этом совершенно неясно, получит ли компромисс в рейхстаге квалифицированное большинство в две трети. В партийном комитете резкая