Допустим, прусское происхождение тоже можно оспорить – его было модно себе присваивать. Настолько модно, что А. С. Пушкин даже написал, будто предком Орловых был некий Адлер, то есть, в переводе с немецкого – Орёл. Хотя похоже, что классик, наоборот, использовал обратный перевод, превративший славянского Орла – в иноземного Адлера. Использовал, позаимствовав его из «Истории Петра III, императора России» пера Ж.-Ш. Лаво, исполнявшего секретные поручения французского короля в Петербурге (как раз Лаво и дядю Орловых, стрельца, объявил их дедом). Во всяком случае, в книге историка В. Плугина, посвящённой Алексею Орлову, есть ссылки на реально сохранившиеся исторические источники: родословные росписи, писцовые и переписные книги, фиксировавшие дворянские роды и их имущественное положение в допетровской России. Согласно этим документам, первые упоминания о роде Орловых относятся к XV веку, достоверные же сведения имеются с начала XVII века. Орловы жили близ Новгорода и отмечены как владельцы поместья. Следовательно, о «худородстве» Орловых речи быть не может.

Вопреки любимой братьями семейной легенде, не дед их, а дядя Иван Никитич Орлов действительно служил стрелецким начальником. Стрелецкий начальник – отнюдь не рядовой воин с бердышем, а обязательно дворянин. Дед же, Иван Иванович, был стряпчим, то есть чиновником. А его сын Григорий даже вышел в новгородские губернаторы. Не исключено, что на его назначение повлияла именно «новгородскость» рода. Причастность к истории Новгорода тоже может о многом говорить. Несмотря на аннексию Новгородской земли Иваном III и затем разгром, учинённый Иваном Грозным, несмотря на истребление и насильственное переселение части населения, здесь всегда находились те, кто с тоской вспоминал времена Новгородской республики и новгородские вольности. Как ни парадоксально, и спустя века, в наше время, новгородцы, подавляющее большинство которых прибыло сюда относительно недавно с многочисленными волнами миграции населения, с гордостью подчёркивают «особую стать» своей малой родины. Такое ощущение, что легендарной вольностью наполнен сам воздух этих северных краёв, для всего прочего малоплодородных. С каких бы пор ни жили Орловы здесь, похоже – надышались…

Орловы не были ни баснословно богаты, ни особенно знамениты. Но и нищими выскочками их нельзя было считать. Похоже, мы здесь сталкиваемся, как и в случае с Меншиковым, с романтической идеей о «безродных бедняках», стремительно поднимающихся на «социальном лифте», чтобы двигать историю. Идея красивая, но больше годящаяся для века XIX, и вернее всего – для Франции, которая прославится наполеоновскими маршалами вроде Удино, Мюрата, Нея: сыновьями бондарей, трактирщиков и прочих мелких буржуа, едва не завоевавшими мир.

Другое дело, что у новоявленных графов Орловых прежде не имелось родового герба. Как не имелось его в допетровской Руси у всех «благородных».

Взрыв геральдических устремлений русских дворян вызвало правление Петра I, когда в страну были «импортированы» привычные для Европы титулы барона, графа, а ряды знати быстро пополнялись теми, кто в глазах императора сумел отличиться на службе Отечеству. Тогда же была введена должность герольдмейстера и на неё назначен Степан Колычев. В помощники ему был принят на государеву службу итальянский граф Франциск Санти, который и занимался непосредственно разработкой гербов для городов и дворян, опираясь на хорошо им изученные общеевропейские традиции.

Как подбирались изображения для гербов – отдельная тема. Иной раз используемые эмблемы попадали на гербы городов совершенно случайно, и значение их было трудно разгадать. Так получилось, например, с гербом города Серпухова, на котором изобразили… павлина, для России существа экзотического. Впоследствии каких только догадок не строили о значении рисунка: вспоминали и разноцветье выпускаемых местными мануфактурами тканей, похожее на хвост павлина, и зоркий глаз чуткой, осторожной птицы, символизирующий роль города как форпоста на подходах к Москве… А на самом деле местные власти, откликаясь на повеление сообщать Санти о характерных приметах местности, сообщили в его канцелярию, помимо прочего, и о том, что вблизи от Серпухова «в одном монастыре родятся павлины». В монастырях тогда бывало много диковинок, включая заморские фрукты…

Бытовали, впрочем, и так называемые «говорящие» гербы. Такой создали для Архангельска, изобразив на геральдическом щите сцену битвы архангела с дьяволом. А на гербе старинного города Старица – старушку с костылём, хотя название явно происходило от участка реки, полностью отделившегося от её главного русла.

«Говорящий» герб присвоен был и графам Орловым. Получился он очень сложным.

Щит делился на четыре равные части, в которых помещены были по диагонали два двуглавых орла с распростёртыми крыльями и золотыми коронами на головах и два льва (в геральдике – это животное, больше похожее на горностая), у которых вызолочены когти и высунуты языки, на груди каждого льва – голубой щиток с золотым крестом. А все четыре четвертушки объединяет наложенный на них по центру малый щит с поперечными полосами золотого и голубого цветов, на котором простёр золотые крылья красный орёл с золотым же клювом (вот она, память о «германском предке Адлере»). Щит пышно оформлен: огромной короной, рыцарскими шлемами с золотыми венцами, щитодержателями в виде молодых воинов. Золотом выписан и девиз, который с латыни переводится как «Твёрдостью и постоянством».

Тут надо вспомнить, как же складывались биографии братьев и их отца – новгородского губернатора Григория Ивановича Орлова.

Глава IX. В которой красавец, начинавший с «галантных подвигов», превращается в «изумительное существо»

Орлов-отец входил в когорту сподвижников Петра. Григорий Иванович родился в Новгородских землях. Отец его, Иван Иванович Орлов был стряпчим (государственный служащий в XVI веке), состоящим при супруге царя Иоанна Алексеевича (единокровном брате Петра I).

Юность Григория Ивановича совпала с временем реформ будущего императора Петра I, и Орлов рано был призван на службу Отечеству, как и его родные братья Игнатий, Никита, Михаил и многие другие дворянские недоросли. Но – много званых, да мало избранных, сын стряпчего оказался среди последних. Для этого ему, правда, пришлось, как и полагалось при Петре, немало перенести тягот. Он в 1697 году защищал днепровскую крепость Кызы-Кермень от турецко-татарского набега, в 1700-м участвовал в Нарвском походе, в сражениях со шведами на реке Охте. В 1704-м стал капитаном Ингерманландского полка, в рядах которого сражался бок о бок с братом Михаилом под Сокиной Мызой на территории Речи Посполитой. Были братья и в генеральной баталии под Полтавой. Григорий участвовал также в тяжёлом, но не слишком удачном Прутском походе, который стоил России потери Азова и побережья Азовского моря.

Удачный или провальный итог кампании мало зависит от воинов, которые сражаются не «на картах», а на грешной земле. Григорий Иванович был, видимо, хорош даже на берегах Прута, не