– Да, действительно, – возразил Жак Миньо. – Дюшень и Жило очень расхваливали мне его кулинарные таланты, что побудило меня сейчас же его нанять.

Дегрэ заботливо собрал малейшие подробности разговоров и, сохраняя с виду спокойное равнодушие, деятельно занялся обязанностями своей должности.

Каждая черта, всякая мелочь отпечатались в его уме, и он не упустил ни одного сообщения, годного для составления рапорта. Этот рапорт Дегрэ рассчитывал вручить Ларейни в самый короткий срок. Однако на кухне не было сказано почти ничего важного.

Вот почему несколько дней спустя разочарованный агент в свою очередь исчез из королевской кухни, к большому удивлению своих сослуживцев, господ поваров и поварят его величества, и поспешил дать отчет начальнику полиции обо всем, что видел и слышал.

Ларейни сообщил Лувуа о кратком и малоубедительном отчете своего агента.

– Так мы ничего не узнали? – спросил министр.

– Почти, то есть что господин Кольбер не помнит, чтобы он посылал одного из покровительствуемых лиц к управляющему кухней. Врученное письмо, должно быть, подделано, и человек, который им воспользовался, конечно, имел преступные намерения.

Недоверчивый Лувуа заметил начальнику полиции, что человек «с преступными намерениями» вел себя не как преступник, а дал доказательства образцового поведения, так что невозможно забыть его веселого характера и приветливости. Вообще он оставил сожаление о себе среди людей придворной официантской. Наконец он покинул кухню его величества по причине нисколько не подозрительной.

– Не правда ли, что это видно из рапорта Дегрэ?

– Да, сударь.

– А что говорят оба мундшенка?

– Они видели этого человека несколько раз в кабачке на улице Монмартр, где он пользовался известностью отличного повара. Они ничего не могли точнее пояснить.

– Вы знаете его имя?

– Он пришел в придворную официантскую под именем Гэдона. По всей вероятности, это фальшивое имя.

– Надо было бы поискать в другом месте, сударь, – сказал грубо министр.

– Однако есть подложное рекомендательное письмо.

– А это подложное письмо у вас?

Начальник полиции ответил смущенно:

– Я сам спрашивал его у господина Сангэна, как только узнал подробности чрез Дегрэ, но это письмо не могло быть найдено.

Тогда Лувуа сказал с досадой:

– Так, значит, у нас нет ни малейшей зацепки, и мы едва имеем смутные приметы. Виновные, однако, существуют. Ежедневно анонимные письма доносят об отравах. Париж содрогается. А мы тревожимся в неизвестности, гоняемся за неуловимым и обнаруживаем лишь пустоту. Нами играют, господин начальник полиции, и нас вызывают на бой. Уже с высоты кафедры слова священников негодующе гремят против отравителей, круг которых все смыкается, окружает двор и подбирается к его величеству.

– Вам небезызвестно, сударь, что мы уже произвели важные аресты. После странной смерти принца Савойского разве мы не захватили целую шайку отравителей, которые заключены в Бастилии и Венсене? Следовательно, мы сумели найти следы обширного заговора, и вот-вот раскроем мельчайшие его детали.

– Несмотря на это, они продолжают свою работу… пробуя посягать на жизнь королевы!..

– Это правда, сударь… Но поверьте, что время, терпение и осторожность помогут преодолеть препятствия, и я надеюсь, что с помощью Дегрэ…

– Дегрэ? – спросил Лувуа с горькой улыбкой. – Но ваш агент, как и мы, бессилен в интересующем нас деле. Вы имели доказательства…

Ларейни понурил голову. Неуспех первых шагов был слишком очевиден.

Министр со сдержанным гневом продолжал:

– Кстати, о кухне. Поддельное письмо и предполагаемый убийца под фальшивым именем – вот все. Подвинулось ли расследование хоть на шаг?

Начальник полиции, которого тревожило гневное нетерпение министра, сказал сокрушенно:

– Нет, сударь… я, как и вы, с глубоким сожалением признаю это.

Между тем Лувуа с нахмуренным лбом и понурый Ларейни оставались смущенными пред страшной загадкой. У обоих было тревожное видение будущего, полного опасностей. Они спешили жестоко наказать преступников ради короля и, может быть, ради собственной безопасности. Поэтому их испуг, смешанный с досадою, увеличивался по мере того, как пред ними проявлялась вся тщетность их усилий.

Между тем на улице Борегар госпожа Вуазен совершенно спокойно продолжала собирать плоды суеверия, служить ненависти и двуличной любви, плести светские интриги и, к досаде всемогущего министра и начальника полиции, занятых только метанием молний, искала с адским упорством средства добраться до изголовья короля.

Глава X

Сюрпризы для Оливье

Предсказание счастливого будущего, столь точно определенное госпожою Вуазен во время ее последнего визита в Кланьи, успокоило маркизу Монтеспан, которая теперь ждала только благоприятного случая, чтобы навсегда возвратить свою всемогущую власть над королем.

Однако у маркизы Монтеспан еще оставалось опасение.

Всегда ли останется король в неведении относительно ее связи с кавалером Люссаком, и что будет, когда об этой связи станет известно?.. Нет никакого сомнения, что, уязвленный в своем самолюбии, король накажет неверность своей любовницы окончательным ее изгнанием.

Конечно, Атенаиса пылко любила Оливье, но она понимала также, что могла сохранить эту любовь только посредством благоразумного поведения, предосторожности и тайны.

С большою опаской маркиза просила кавалера Люссака перестать посещать ее некоторое время. Из-за этого неожиданного решения им овладело глубокое отчаяние. Он был слишком молод, чтобы угадать, сколько скрывалось благоразумной предусмотрительности в поведении Атенаисы, и сказал себе, что более не он один занимает сердце своей любовницы. В своем горе он прежде всего думал просить об отпуске и возвратиться в провинцию. Там он найдет утешение благодаря материнской заботе.

Но Люссак колебался. Это была жертва свыше его сил. Покинуть двор не значит ли отказаться от единственной, хоть и столь малой радости, которая осталась у него, – находиться вблизи его возлюбленной?

Однажды, более опечаленный, чем когда-либо, он вспомнил о рекомендательном письме, которое дал ему отец к прежнему главному патеру графа Монтгомери, аббату Гибуру, причисленному теперь к приходу Святого Евстафия.

Со времени отъезда из Пуату столько событий случилось в жизни Оливье, что он пренебрег этим визитом. Теперь из чувства сыновнего уважения, а также в надежде найти облегчение своему горю, он отправился на улицу Жан-Тизон, расположенную между улицами Бэлльель и Сен-Жермен-Локсерруа, где уже с год поселился аббат Этьен Гибур.

Он был принят высокой краснощекой крепко сложенной женщиной лет сорока, державшей на руках маленького ребенка. Она провела Люссака в обширную комнату, с виду напоминавшую приемную в богатом монастыре. Столик, покрытый ковром утрехтского бархата, шесть лакированных орехового дерева стульев с подушками из черной тафты с ратиновыми[30] полосами составляли обстановку салона, в котором чувствовался скромный, приличный вкус, очень согласовавшийся с духовным званием его хозяина.

Среди редких картин святых, окруженных сиянием, внимание Люссака было устремлено на портрет Генриха II де Монморанси, написанный восхитительным карандашом Даниэля Мустье. Часто отец рассказывал ему о