— Пытайся сильнее.

Она ушла. А я сидела и думала: как? Как пытаться сильнее, если у меня нет ни денег, ни власти, ни аргументов, которые можно положить на стол? Как объяснить инвесторам, что земля — живая, что вода — живая, что нельзя копать там, где бьёт родник, потому что от этого у старика перестают идти часы, а у женщины — получаться пирожки?

Нельзя. На этом языке — нельзя.

Значит, нужен другой язык.

Какой — я пока не знала.

Глава 17

Незваная

Мама приехала без предупреждения.

Точнее — она позвонила, когда уже сидела в такси от райцентра. «Мариша, я буду через двадцать минут. Встречай». Голос — ровный, решительный, как у человека, который принял решение и не собирается его обсуждать.

У меня было двадцать минут, чтобы спрятать тетрадку.

Не знаю, почему это было первой мыслью. Не «убрать бардак», не «поставить чайник» — а спрятать тетрадку. Как будто мама могла её увидеть и... что? Рассмеяться? Рассердиться? Заплакать?

Я убрала тетрадку в ящик комода, под бельё. Банку с бабушкиным вареньем сняла с подоконника и поставила в шкаф. Потом посмотрела на кухню — мои банки на полке, малиновое, ежевичное, вишнёвое (неудавшееся, но вкусное). Эти оставила. Это просто варенье. Мама не заподозрит. Наверное.

Алиса спустилась с мансарды.

— Кто приезжает?

— Бабушка Ира.

Алиса подняла брови. В их отношениях с бабушкой Ирой было всё сложно: мама любила Алису издалека — подарками, переводами, звонками по праздникам. Но быть рядом они не умели — мама была слишком правильная, Алиса — слишком колючая.

— Надолго? — спросила Алиса.

— Не знаю.

— Понятно. — Она развернулась к лестнице. — Я у Жени.

— Алис, подожди. Побудь. Хотя бы на час.

Она посмотрела на меня — и что-то в моём лице заставило её остаться. Может быть, страх.

* * *

Такси остановилось у калитки. Мама вышла — в светлом плаще (в августе!), с маленьким чемоданом, с причёской, которая пережила три часа дороги и не сдалась. Ирина Павловна Речкина, пятьдесят девять лет, бухгалтер на пенсии, всё под контролем.

Она стояла у калитки и смотрела на дом. Долго. Я видела, как её лицо менялось — и не могла прочитать. Не злость, не радость, не ностальгия. Что-то более сложное, для чего в языке мало слов.

— Забор совсем покосился, — сказала она наконец.

— Привет, мам.

— Привет. — Она шагнула во двор, обняла меня — коротко, правильно, как обнимают на вокзале. — Сирень разрослась. Мама её каждый год обрезала, а теперь...

Она не договорила. «А теперь» — повисло в воздухе.

— Заходи, — сказала я.

Мама ходила по дому, как по музею. Медленно, внимательно, ничего не трогая. Горница — провела взглядом по ковру, по серванту, по фотографиям. Задержалась у своей — маленькая девочка в школьном переднике. Ничего не сказала. Кухня — посмотрела на медный таз, на полку с банками, на клеёнку.

— Та же клеёнка, — сказала она. — Мама её купила в девяносто третьем. Тридцать лет.

— Крепкая клеёнка.

— Крепкая. — Мама села на табуретку. Ту самую. — Мариша, зачем ты здесь?

— Мам, может, сначала чай?

— Чай потом. Зачем ты здесь?

Алиса появилась в дверях кухни, как спасательный круг.

— Привет, бабушка Ира.

— Алисочка! — Мама встала, обняла — дольше, чем меня. — Как ты выросла. Похудела. Ты ешь нормально?

— Нормально.

— Тут есть что есть?

— Бабуль, тут всё есть. Тётя Валя нас закармливает. И мама варенье варит.

Мамин взгляд скользнул к полке с банками. Задержался. Вернулся ко мне.

— Варенье, — сказала она.

— Да.

— Как мама.

— Мам...

— Как мама. — Она встала, подошла к полке. Взяла банку малинового, повертела в руках. Поставила обратно. — Мариша, тебе тридцать восемь лет. У тебя ребёнок. У тебя нет работы. Ты живёшь в доме, который разваливается, в городке, где нет будущего. И ты варишь варенье.

— Мам, здесь не так, как ты думаешь.

— Нет, Мариша. Здесь ровно так, как я думаю. Я здесь выросла, помнишь? Я знаю, как тут. Тихо, красиво, родники, птички. И ничего больше. Мама тоже так думала — что родники и варенье заменят нормальную жизнь. И чем кончилось?

Алиса стояла в дверях и переводила взгляд с меня на бабушку и обратно, как на теннисном матче.

— Я пойду, — сказала она тихо и исчезла.

Мы остались одни. Мама стояла у полки с банками, я — у стола. Между нами — два метра и тридцать лет.

— Мам, — сказала я. — Сядь. Пожалуйста.

Она села. Я тоже.

— Ты приехала уговаривать меня вернуться?

— Я приехала посмотреть, во что ты вляпалась.

— Я не вляпалась. Я живу.

— Это не жизнь, Мариша. Это побег.

— А может, наоборот. Может, побег — это то, чем я занималась последние пятнадцать лет. Офис, ипотека, Дима. Может, это был побег — а сейчас я наконец остановилась.

Мама молчала. Часы тикали.

— Ты говоришь как мама, — сказала она наконец. Тихо. — Как моя мама. Теми же словами.

— Может, она была права.

Мама встала. Резко, стул скрипнул по полу.

— Она не была права. Она сидела здесь всю жизнь и варила варенье, и думала, что это важно, и не заметила, как дочь уехала и не вернулась. Не заметила — или не захотела заметить. Я уехала в семнадцать лет, Мариша. В семнадцать. И знаешь, что она сказала? Не «останься», не «я буду скучать». Она сказала: «Ты не слышишь воду, Ира. Тебе здесь нечего делать».

Голос у мамы дрожал. Не от злости — от чего-то старого, глубокого, что пролежало внутри тридцать лет и не зажило.

— Мам...

— Не слышу воду! Я — не слышу воду! Как будто это делало меня неправильной. Как будто я — бракованная дочь, которая не унаследовала что-то важное.

Я молчала. Потому что знала — из бабушкиного письма, от Нюры — что бабушка не это имела в виду. Но мама слышала именно это. Тридцать лет слышала: ты неправильная, ты не та, ты не слышишь.

— Мам, — сказала я. — Бабушка тебя любила.

— Я знаю, что любила. Любила — и не могла показать. Любила — и говорила про воду вместо того, чтобы сказать «останься». — Мама отвернулась к окну. За окном шумел сад, и в саду пели птицы, и всё было так, как было тридцать лет назад, и двадцать, и десять. — Я не хочу, чтобы ты повторила её путь, Мариша. Не хочу, чтобы через двадцать лет Алиса уехала отсюда и не вернулась.

— Алиса не уедет.

— Ты не знаешь.

— Нет. Не знаю. Но я постараюсь.

Мама обернулась. Глаза