Когда Изабелла читает, ее плечи и руки в движении. Она делает паузы, подкрепляет слова жестами, вся колышется. Тебе интересно? Гостиная наполняется воздухом, ветер свистит у-у-у-у-ух у-у-у-у-ух. Изабелла прерывается, смотрит на меня, я хмурю брови. Дальше, пожалуйста. Я готова прыгать, готова плыть. Не останавливайся.

Библиотека, перед которой я до сих пор трепетала, теперь манит меня. Если в каждой книге заключен целый мир, как быть? Успею ли я прочитать все? Куда девать эти новые ощущения?

После ужина, когда я уже лежу в постели, история возвращается. Я привожу в порядок дневные картины, и, вечер за вечером, когда как, в голове оформляется другая история. Я добавляю персонажей, детали, слова. Это похоже на упражнения Нади Команечи. Чтобы рассказ стал полным, надо раздвинуть границы, не слушаясь логики, отыскать такое место, где тело падает в пустоту и находит новое равновесие.

* * *

Позвонил папа. Едва услышав голос, я увидела его как живого: вот он сидит в своей комнате, упираясь локтями в колени, окутанный облаком дыма. Он сказал, что приедет за мной завтра.

* * *

Надо собрать вещи. Всем занялась Паола. Нини сидит на стуле, устроив Бирилло в своем переднике. Она ничего не говорит, и лучше мне на нее не смотреть.

* * *

Когда мы уже попрощались и папа выехал на дорогу, я обернулась. Паола, Изабелла и Нини стоят втроем в рамке ветрового стекла. Они образуют пирамиду. Изабелла в середине, а по бокам две ее опоры.

Мы едем, удаляемся, и они все меньше.

Они — скала. Моя невидимая скала.

* * *

Рождество. Стол весь сияет. Мы ждем гостей.

Вито готовит угощение. Он надел белую куртку.

Пахнет огнем.

Это единственный вечер в году, когда мы разжигаем камин, посмеивается бабушка.

Здесь ничего не изменилось. Только папа теперь работает.

* * *

Что мешает мне возненавидеть папу? Стыд, который я подсмотрела у него в глазах, когда, вконец разозлившись на его виски, вылила бутылку «Баллантайна» в раковину в ванной. Вместо этой желтоватой жидкости я налила воду.

Сделав долгий глоток прямо из горлышка, папа покосился на меня. Он опустил глаза и не сказал ни слова.

* * *

Вот уже месяц я снова хожу в школу.

Отсидеть урок — настоящая пытка. Я вспоминаю деревню, птиц, ветер сирокко, пыль на проселочных дорогах, огромное небо над головой. Нини. Изабеллу. Паолу. И рисую Турри на полях тетради.

Сестра показывает на географической карте Сирию. Она велит нам встать и прочесть молитву за эту далекую страну и за жителей Хамы. Президент Хафез Ассад, сказала она, истребляет свой народ.

Папа забывает забрать меня из школы. Каждый день я жду его по тысяче минут. А он говорит, когда приходит: не раздувай мелодраму, прекрати капризничать. Я не мог прийти раньше, я, между прочим, работаю.

Мне вспоминаются субботние утра в интернате. Но теперь внутренний двор, где я его жду, становится черной дырой и затягивает меня. Дыра ширится, я падаю, ловлю ртом воздух. Что сделала бы Пеппи на моем месте?

Папа, с тех пор как нашел работу, пьет еще больше и все время кричит. Дома он говорит, что начальник придурок, что его волей-неволей приходится терпеть, что это унижение, что ему на новом месте не доверяют. Он задавил меня своим плохим настроением и еще командует.

Отнеси мои стаканы в кухню.

Принеси мне бутылку воды.

Он злой.

Вчера я сказала «нет», один раз, второй, третий.

Раздвинув уголки рта в насмешливой улыбке, папа ничего не отвечал, а потом его перекосило. Он плюнул мне под ноги. Его глаза показались мне двумя железными копьями.

Кем ты себя возомнила?

* * *

Я пишу:

Никогда больше не пойду в школу. Никогда больше не скажу ни слова.

Никогда больше не буду есть.

И прячу бумажку в шею Бирилло.

* * *

У меня болит голова. Болит живот. Я отказываюсь от еды.

Когда удается забыться, забыть о том, что у меня есть рука, плечо, пальцы, усыпить каждый мускул лица, слепить ноги с торсом, стать стволом, утонуть в темноте, только тогда я чувствую, что мне ничего не грозит. Достаточно закрыть глаза, чуть-чуть сосредоточиться, и потихоньку цепенеют, угасают мои нервы. Я вообще перестаю чувствовать. Видеть, слышать. Я за стеклом, меня не достать. Земля может вращаться, а меня больше нет. Я себя отменила.

* * *

Илария, Илария, что с тобой? Папа беспокоится.

Уже две недели я лежу лицом к стенке. Ко мне заходит Вито. Илла, Илла, поговори со мной. Я не отвечаю. Он готовит мне куриный бульон, к которому я едва притрагиваюсь. Позови доктора, распоряжается бабушка. Семейный врач выслушивает меня, осматривает, вертит так и этак. Если не считать худобы, со мной все хорошо. Его заключение: палец постукивает по виску. Вот где неладно.

* * *

Чего только он ни придумывает, чтобы заставить меня встать. Пойдем купим мороженое. Или пазл? Новые ручки! Выйдем за сигаретами. Поедем лучше на машине. Ну, идем же. Мне еще батарейки нужны.

В этот день я говорю «да». Без особой на то причины.

У табачной лавки к нам подходит полицейский. Вы Фульвио и Илария Л.?

Да. Папин голос какой-то неживой.

Вам придется проехать с нами.

Садимся, он в свою машину, мы в свою.

По дороге я думаю, что они узнали, как мы крали часы на вокзалах. Сколько было вокзалов? Когда машина остановилась, я уже насчитала пятнадцать.

В участке женщина-полицейский показывает мне на стул. Начинается допрос.

Что ты делала эти два года?

Где ты была?

У кого вы жили?

А куда поехали после Рима?

Почему ты не связалась с матерью?

Вот как? Ты не знала, что она тебя ищет?

Я ненавижу эту женщину.

Она говорит, что, пока не приедет мама, меня поместят в учреждение. Какое учреждение? Приют. Мы должны защитить тебя от твоего отца. Звонит телефон. Хорошо, ладно.

Ты побудешь у подруги твоей матери, пока она не приедет. Мы обо всем договорились.

Она приедет послезавтра.

* * *

Я у пианино в гостиной.

Входит мама.

Я встаю, иду к ней, потом бегу.

Очень быстро бьется сердце. Мы смотрим друг на друга. Что-то изменилось. Как ты выросла. Это ее первые слова. Я узнаю ее голос. Когда она обнимает меня, узнаю ее запах. Потом входят папа, бабушка и Вито. И еще высокий дядя, адвокат. Папа и мама даже толком