в моем прегрешении дурной пример, которому могут последовать слабовольные монахини и еще не окрепшие в вере послушницы. В лазарете все так же сумрачно, сыро и уныло, ни дать ни взять логово, где прячутся разбойники. Нужен тонкий нюх, чтобы различить сквозь запахи земли и мокрого дерева аромат мелиссы.

К счастью, Уинифрид нет, она, должно быть, поет сейчас в нефе церкви. Прячась среди других сестер, старательно оплакивает утрату Джоан Лидской. Она просит Бога принять ее душу. А если Бог ее отвергнет, Князь тьмы уж сумеет о ней позаботиться. В лазарете сейчас только Кледвин, эту женщину без возраста, кажется, произвели на свет, не успев закончить. Она тщедушна и почти слепа. Уинифрид ценит ее за оба эти качества, и Кледвин без труда передвигается в темной тесноте ее лазарета. Кледвин – помощница Уинифрид, но все знают, что Уинифрид считает ее своей личной прислугой.

Я доверяю ей мою правую руку, кровь уже не идет, но рана еще свежа. Кледвин быстро перевязывает меня, не задав ни единого вопроса. Пользуясь отсутствием Уинифрид, я остаюсь в лазарете. Мало-помалу успокаиваюсь. Идут часы, наступает ночь, темнота становится совсем непроглядной. Кледвин сидит на стуле, не шевелясь, тоже погруженная во тьму. Она кажется спящей, но я слышу, как она бормочет молитву. Когда по моим расчетам последняя служба дня заканчивается, я с пустым желудком потихоньку пробираюсь к своей койке. Пока я спасена.

Это, увы, ненадолго. В самый темный час ночи, то есть в час заутрени, когда я присоединяюсь к кортежу сестер, с опущенной головой, еще не совсем проснувшись, чья-то рука сжимает мой локоть. Передо мной стоит аббатиса.

– Где ты была?

– Я только что встала.

– Я спрашиваю: где ты была вчера? Я не видела тебя на заупокойной службе. Где ты была, Хелисенда? Отвечай и не лги.

Если я солгу, я согрешу. Если скажу правду, признаюсь в более тяжком грехе. Я выбираю меньший грех, ложь.

– Ты будешь отвечать или язык проглотила?

– Я была в постели.

– Ты позволяешь себе пропускать службу? Ты заболела, как Лавиния?

– Нет.

– В чем же дело?

– Смерть Джоан глубоко опечалила меня.

– Зачем же нужна заупокойная служба, как не для того, чтобы горевать вместе?

– Вы правы…

– А это что такое?

Аббатиса хватает меня за правую руку. Кледвин наложила примочку с лечебным шалфеем на тонком и, чудесным образом, чистом полотне. «И простер Господь руку Свою, и коснулся уст моих, и сказал мне Господь: вот, Я вложил слова Мои в уста твои»[27]. Ах, быть бы мне как Иеремия. Но я, наоборот, как безумный Исаия, тот, кто изрекает бессмыслицу: мой язык бежит впереди мысли.

– Я умерщвляла плоть, простите меня.

– Умерщвляла плоть, почему же?

– Мне было стыдно, что я потеряла Джоан, стыдно, что осталась одна и не пошла со всеми, стыдно, что поддалась горю и эгоизму.

– Как много стыда сразу.

Аббатиса подносит свечу к моей ладони, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.

– Да пребудет с тобой милость Господня, Хелисенда. Я знаю, ты очень любила Джоан Лидскую. Но я не поощряю здесь ничего подобного. Молчание, труд, молитва, вот и все. Мне претят чрезмерные страдания, понимаешь?

– Понимаю.

– Теперь иди к остальным. Ты увидишь, как много нам дает полное растворение в общей молитве.

Когда я вхожу в церковь, пение уже началось. Эхо сорока голосов уже парит в вышине между стрелками сводов.

* * *

Теперь, когда Джоан предана земле, аббатство может вернуться к привычному ритму жизни. Как я уже говорила, аббатиса видит в рутине лучшее лекарство. Снова вечный день, один и тот же, без отклонений. Вот, наверно, почему мы так любим смену времен года. У растений и деревьев жизнь разнообразнее нашей. Порой Джоан, когда она еще была среди нас, в стенах аббатства, даже завидовала капусте. Но всегда уточняла:

– Я имею в виду не ту капусту, которую мы квасим в бочках. Ту мне жаль. Я говорю о живой капусте, которая растет и цветет…

Заутреня, вторая служба, утренняя, девятичасовая, полуденная, дневная и наконец последняя, вечерняя. Проходят считанные часы, мы едва успеваем погрузиться в полусон, как колокола уже будят нас к заутрене. И будет утро, и будет вечер. Еще одно утро, еще один вечер. Джоан выбрала вместо этого существования по замкнутому кругу тернистый путь, о котором она ничего не знает.

* * *

По крайней мере, Джоан должна была бы идти по дороге. Но сейчас она неподвижна. Она лежит на спине. Во рту у нее нет больше кислого вкуса, но от сырости болят все кости. Она думает, что зря легла на траву. Думает, что недалеко до болезни, а там и до смерти, она умрет как животное. Она лежит на чем-то твердом, таком твердом, что ноют плечи. Когда она ощупывает под собой, ее пальцы не встречают ни земли, ни травы, а что-то сухое, похожее на доску. На миг Джоан кажется, что она вернулась в гроб.

– Боже мой, эти дуры ошиблись, опять, они похоронили меня вместо…

Она вскакивает в панике.

– Я готова умереть от холода, но не от глупой ошибки.

И тут на нее движется силуэт, плотный, широкий, а где-то наверху виднеется лицо. Красное, шершавое и обвисшее, как куриная шея.

– Ну вот, – говорит Джоан, – Смерть пришла, и я уже мертва. Как жаль, именно сейчас…

– Где ты видишь смерть, зайка?

И правда, Смерть – никакая не смерть, а женщина, одетая в широкую крестьянскую юбку, кое-как зашнурованную, и с рыжим мехом на плечах. Видно, сняла шкуру с лисы, чтобы согреться, думает Джоан.

– Это меня ты принимаешь за смерть? Знай, что я нечувствительна к лести. Ладно, раз ты проснулась, сможешь выпить бульон сама.

Джоан смотрит налево: миска бульона, а вокруг миски свалены меха, котелки, кухонная утварь и джутовые мешки. Над головой балки и подпорки, непрочные на вид, связки лука и чеснока. Из потолка высовывается солома кровли.

– Где я?

Она ищет два канувших слова в памяти. Совсем недавно, перед тем как потерять сознание, она пела их, чтобы не забыть.

– Это Уэлдрейк? Или я в Торганби?

– Ни то, ни другое, зайка. Уэлдрейк в трех днях пути. А Торганби к югу от Уэлдрейка, если идти по течению реки.

– Как так вышло, что я оказалась в трех днях пути от Уэлдрейка, если всего минуту назад была от него в двух часах?

Женщина усмехается, от ухмылки кожа на лице сжимается, и на нем проступает мелкая дрожь.

– Демоны завладели твоей душой, зайка, ты заговариваешься. Путаешь часы с минутами. Выпей