за грехи мои! — указал бледным перстом в сторону Голубого ключика. — Елену зови! Елену! Она простит! Она тебя узнает!

Алексей хотел шагнуть к отцу, да ноги увязли. Рвался, дергался, но не преуспел и проснулся. Долго потом сидел, глядя в окно, но так и не смог разгадать увиденного сна, а вскоре и вовсе позабыл о тревогах, услышав через дверь голос Софьи, какая позвала Настасью, а потом весело говорила с ней.

Вот и теперь, сидя в возке, к разговору не прислушивался, но смех Петти принимал остро, ярко и не без радости, какую про себя окрестил сердечной, и уж боле не препятствовал огоньку внутри, разгорающемуся сильно и жарко. Алексей, быть может, и хотел бы остудить и разум, и чувства, но сил в себе не нашел, зная, что стихии сопротивляться бесполезно: штормовое море оставляет в живых лишь тех, кто умеет оседлать волну, но никак не вставать против нее.

Меж тем кони лихо мчали меж высоких сугробов, позванивая бубенцами на ошейниках, поднимая снежную пыль, какая вихрилась и сверкала на солнце самоцветами. Деревья, покрытые инеем, то заслоняли солнце, то пропускали его лучи, какие слепили седоков и заставляли жмуриться. Вскоре показалась деревенька, где уж вовсю гомонила толпа, дудели пастушьи рожки и завывали гудки*. Со всех сторон летел задорный смех и шутейные перебранки, тех, кто нахваливал свою стенку.

— Ст-о-о-и-и! — крикнул с возка Кутузов и первым выскочил на дорогу, что делила деревню надвое. — Алёшка, ступай первым. Мы уж за тобой всей гурьбой. Вера, Софка, за мной вставайте. Федька с Алексашкой — по бокам от Лёхи. И ты...как тебя...Герасим, ступай за нами. Носы кверху, шубы нараспашку, пущай знают наших!

Бартенев ухмыльнулся, зная дядькину склонность к хвастовству, однако, перечить не стал и выпрямился, лихо заломив шапку. Через миг вздрогнул, услышав голосок неугомонной Петти:

— Алексей Петрович, вы сегодня совершеннейшим соколом, — потешалась Софья. — Какая стать, какой взгляд! Сколько кураж*, се манифик!

Бартенев обернулся к дерзкой девице и, ни много, ни мало, обомлел: она светилась красотой, поражала бездонной синевой глаз и здоровым румянцем. Он бы с удовольствием поймал барышню в объятия и расцеловал в обе щеки, но догадывался, что его не поймет ни она, ни тот, кто все это увидит. Однако вместо того, чтобы сказать ей как она хороша, Алексей ехидно выгнул брови и обратился к ней с короткой речью:

— Сударыня, на вас тоже приятно смотреть.

— О, мон дьё, — она сложила ладошки и склонила голову к плечу. — Какой милый и какой скупой комплимент. Неужели, я нравлюсь вам, сударь?

— Смотреть на вас приятно, — повторил он, — но слушать — удовольствие сомнительное.

— Вы неисправимы, — он тяжко вздохнула. — Я уже близка к тому, чтобы махнуть рукой на вашу угрюмость и оставить все, как есть.

— Махните на меня рукой, Софья Андревна, и примите таким, какой есть. Поверьте, в этом тоже есть своя прелесть, — он склонился к барышне и прошептал ей на ухо. — Не хотите ли спор?

— Спор? — ее невозможно синие глаза сверкнули горячим интересом. — Какой?

— Если наша стенка выйдет первой из схватки, вы расскажете мне о своем даре, если проиграем, обещаю, что в течение одного дня буду галантным, как никогда, — он улыбнулся, глядя на то, как ее глаза становятся огромными от удивления.

— Сударь, шутить изволите? — она изумленно похлопала ресницами. — Вы не проиграете, я это знаю наверно. Стыдно, голубчик, спорить с наивной девицей, заранее зная, чем все закончится.

— Так верите в меня? — Бартенев опешил.

— Стыдно признаться, но, да, верю, — она задумчиво смотрела прямо ему в глаза. — Это странно...

— Отчего же? — он подался к ней, разглядывая гладкие щеки и длинные темные ресницы, чуть покрытые морозным инеем.

Она вздрогнула от его вопроса, и в ее глазах Бартенев заметил давешний страх. Мгновенно подобрался, ощущая, как внутри занимается злость и рождается тревога за маленькую Петти:

— Софья Андревна, что вас тревожит? Не лгите, я вижу, — спросил сурово.

— Алексей Петрович, вот... — она замялась, став похожа на девочку. — А, впрочем, это терпит. Но я бы хотела говорить с вами. Нельзя ли ввечеру в малой гостиной?

— Можно, — ответил не раздумывая. — После кулачных там обычно и собираемся. Так расскажете мне, о чем ваши мысли. Об одном прошу, ничего не бойтесь.

— Спасибо, — Софья вздохнула легче, и Бартенев успокоился.

— Сударыня, где же ваш задор? — он сделал попытку ободрить напуганную девушку. — Совсем скоро меня будут бить. Это достаточная месть за мою угрюмость?

— Хотела бы я посмотреть на того смельчака, который отважится поколотить вас, — она уже улыбалась. — Полно, сударь, кто же вас одолеет?

Вместо ответа, Бартенев задумался, глядя на сияющую Софью, понимая, что она вполне близка в тому, чтобы одержать над ним победу. Однако все еще сопротивлялся, пытаясь погасить чувства доводами рассудка: ему не нравились жеманные девицы, он не выносил пустословия, лжи и притворства. Но даже этот букет очевидных недостатков Петти не смог убедить Алексея.

— Что это вы так смотрите? — она наблюдала за ним не без интереса.

— Так и вы глаз с меня не сводите, — ответил в тон. — Неужели я вам нравлюсь?

Она склонила голову к плечу, посмотрела лукаво, после взмахнула ресницами и ответила:

— Очень, — она улыбалась игриво и кокетливо. — Так нравитесь, что я готова сбежать на край света.

— Со мной? — он не удержался от смеха, догадавшись, что Софья изволит шутить.

— От вас, миленький, от вас, — она засмеялась, присела в легком поклоне и ушла к Кутузову, взгляд которого показался Бартеневу слишком уж пристальным и довольным.

Алексей с трудом отлепил взор от очаровательной барышни и двинулся по дороге, краем глаза примечая, что за ним последовали братья, Герасим, а потом — и деревенские мужики из ватаги, какая билась за Кутузовых. Под громкие крики селян, под писк рожков и гудков добрались до замерзшей реки, сошли на лед и встали против стенки Щербатовых.

Бойкий одноглазый мужик из местных дождался, пока бойцы скинут шубы, наденут меховые рукавицы и натянут поглубже шапки, и уж потом ощупал пояса и руки, чтоб никто и не подумал подложить свинью в кулак*.

— И-и-и-гр-а-ай! — заорал одноглазый, и вмиг дудари громыхнули!

Обе стенки затопали, по обряду начиная кулачные с пляски. Начали сходиться, да не без удали и посвиста. Бартенев знал, что миг, когда последует первый удар, настолько краток и незаметен, что увидеть его в толпе будет невозможно, однако, постарался не пропустить.

— Началось, — прошептал Герасим, какой встал за спиной Бартенева. — Не стерпели Щербатовские, обделались со страху.

Алексей посмотрел влево, увидав, как долгая рука горбатого и крепкого мужика