Мысли мужчины вернулись к тем странным персам, которым Винокуров рисовал картины. Почему они не могли их сделать у себя на родине? Только в одном случае — если «дома» эти персы не входят в правящую элиту. Оппозиция шаха!

— Пойти в наше посольство не могут — сразу себя рассекретят, — стал размышлять вслух адмирал. — Да еще и у нас отношения с шахом складываются хорошо. Пусть и не без шероховатостей, но все же… К кому обратиться у нас — не знают. И тогда…

Да, вариант «подсветить» своего человека, которого персы даже могут отрабатывать «втемную» возможен. Кто-нибудь, вот как сам Краббе, обязательно бы заинтересовался столь энергичным юношей. А там бы вышел и на его контакты с персидской оппозицией. Причем доказать, что они именно оппозиция — невозможно. Пока что.

— Что я хотел? В жандармерию его сдать? — усмехнулся Николай Карлович.

Да, вот на это персы могли рассчитывать. А там — уже выдвинуть свое предложение полуофициально через Винокурова. И в глуши все это происходит, чтобы кто-то из окружения шаха об этом контакте не узнал. Дальше по цепочке информация дойдет в столицу…

— И если слухи о желании императора получить связь с персидской оппозицией верны, то за их предложение ухватятся.

В таком ключе и поступок Скородубова становился понятен. Привлечь максимально внимание к себе, раз уж на парня никто пока «не клюнул». И дать этому капитану формальный повод, чтобы его потом могли оправдать за оставление боевого поста. И что удивительно-то — во всем остальном Скородубов чист! Такого Николай Карлович давно не видел. Как стал наводить порядок во флоте, так почитай впервые столь кристально честного офицера встретил, у которого еще и порядок на корабле почти образцовый.

— А не слишком ли хитро? — тут же попытался опровергнуть сам себя Краббе.

Но ответа на этот вопрос не было. Зато был еще один вопрос:

— Так что мне с вами всеми делать-то?

— Ваше превосходительство, — прервал размышления адмирала адъютант. — Еще один отчет.

Взяв бумаги, Николай Карлович пробежался по ним взглядом. И новые данные лишь укрепили его в своих предположениях. Винокуров увез к себе в поместье двух персов — какого-то важного человека, но не из дворян, и переводчика. Уж не связной ли это?

— Пусть у жандармов голова болит, — решился мужчина и взялся за перо.

Подробно описав все несуразности, что он выявил в процессе своей проверки, Краббе подумал, и добавил еще и свои мысли о возможном желании персов «выйти на контакт».

«А то тут такой дуболом может сидеть, до сих пор не взявший этого юношу в оборот, что просто расстреляет его — и все», — хмыкнул про себя адмирал. И с чистой совестью передал бумагу адъютанту, чтобы тот отнес письмо в местное отделение жандармерии.

Глава 7

18 октября 1859 года

«Мда, вот и не верь после такого в женскую интуицию», мысленно покачал я головой, неторопливо двигаясь по улице.

Чтобы разложить ситуацию в голове и привести мысли в порядок, я решил не брать извозчика.

«И что на адмирала нашло? Не может Петра Егоровича подловить, а без результата возвращаться в столицу нельзя? Но и я хорош — вспылили как мальчишка. Нет бы спокойно, а не на эмоциях, доказать свою правоту. Прямо там, в разговоре. Глядишь, еще бы и Скородубову помог. Сейчас же прямо и не знаю, чего ждать».

Причину в своем поведении я видел одну. Точнее две — гормоны молодого тела все еще «шалят», это раз. Раньше это выражалось сильнее и ярче, пока я не решил проблему, периодически спуская пар с Настей, а до того — с Пелагеей. Но очевидно, что все еще формирующееся тело, да еще под влиянием моих тренировок иногда подкидывает вот такие подлянки в виде излишней импульсивности. И вторая причина — я был банально не готов к такому повороту событий. Ожидал одного, а получил совершенно иное. И в ответ на агрессию стал инстинктивно защищаться. И без опыта подобных переговоров это вылилось в импульсивный отказ от дальнейшего разговора и мой демонстративный уход. Что говорит не в мою пользу.

— И что дальше делать? — задал я сам себе вопрос.

Тут многое будет зависеть от поведения адмирала. Если он продолжит давить, придется мне как-то защищаться. И не кулаками, конечно, а в информационном поле. Еще Краббе может, как и угрожал, передать свои мысли жандармам. Как поступят эти господа — понятия не имею.

Сам Николай Карлович тоже хорош. С одной стороны — оперативно собрать обо мне сведения, а с другой — не провести нормальный анализ и тут же «ринуться в бой». Сразу видно, что он не профессиональный следак, а вояка, пусть и флотской.

В целом, когда я дошел до доходного дома, то уже успокоился. Назад вернуться и пытаться переубедить адмирала уже поздно, надо принять ситуацию и подумать, что я могу предпринять теперь. Из очевидного — встретиться с кем-нибудь из местного высшего света, чтобы заручиться поддержкой и рассказать свою версию событий. Как известно, кто первым донесет весть, тот находится в выигрышном положении, а второму уже придется прилагать усилия, чтобы переломить мнение людей. Первая мысль была навестить госпожу Аверьянову. Вот только я ее отмел. После того разговора с тетей и ее признаний, что на женщин в нынешние времена смотрят «свысока» невзирая на заслуги, лучше мне обратиться к кому-то из мужчин. Борис Романович тоже не подходит. Слишком скользкий тип. Как бы он наоборот — не решил меня еще сильнее «утопить». Остаются офицеры флота. Не знаю, в курсе ли они о мнении адмирала в мою сторону, но даже если это так, меня-то они знают уже не первый день. И все же сомневаюсь я, что Краббе делился с ними своими мыслями про меня. Или делился, и потому телеграмма была столь короткой и неинформативной? В любой случае необходимо прояснить этот момент.

Кивнув сам себе, я уже собирался развернуться и направиться в порт — сейчас будний день и большинство офицеров там находится, когда меня окликнули.

— Роман Сергеевич! — позвал меня домовник.

Я и сам не заметил, как дошел уже до дома, где снимал комнату, и остановился буквально на пороге.

— Слушаю, — удивленно вскинул я бровь.

— Тут к вам пришли, — покосился он на человека, стоящего в глубине подъезда.

Тот вышел вперед,