чтобы не вызвать конфликта раньше времени. Возможно, договориться? Но с кем? С парой бродяг? Или за ними стоял кто-то ещё?

Луков, словно читая мои мысли, произнёс:

— Нужно их выследить. Узнать, одни ли они. Если одни… решить вопрос.

В его тоне не было кровожадности, лишь холодная констатация факта. «Решить вопрос» в его понимании могло означать разное — от запугивания и изгнания до более радикальных мер. Я не был готов к последнему просто так, без необходимости. Убийство из-за гипотетического золота, которого мы ещё не добыли, было шагом в пропасть. Но и допустить, чтобы эти люди привели сюда других, тоже было нельзя.

— Сначала разведка, — ответил я твёрдо. — Тихая. Нужно понять их маршруты, откуда приходят, куда уносят добычу, если она есть. Завтра вернёмся в поселение. Соберём совет.

Глава 9

Вернувшись в активно строящийся город под утро и проверив находящихся на постах бойцов из ополчения, смотрящих по сторонам на случай подхода гипотетического врага, я осознал: конечно, во многом была именно моя ошибка, что главнокомандующий и фактический глава колонии отсутствовали одновременно, и оборону пришлось бы возглавить военному инженеру Обручеву. Но на этот раз беда обошла нас стороной. Хотя конфликт только-только должен был начаться — если такова будет моя воля.

С Луковым оттягивать переговоры не стали. Уже на рассвете я созвал в свой сруб тех, кому доверял безраздельно. Воздух в низком помещении, пропахшем смолой и дымом, быстро накалился от более чем словесных баталий.

Луков, опёршись ладонями о грубый стол, говорил тихо, но каждое слово падало как гвоздь в крышку жизни старателей золота:

— Двое. Возможно, их больше. Они уже намывают. Каждый день, что они там копаются, — это день, когда мы теряем контроль. Малым отрядом, быстро и жёстко. Выбиваем их с ручья, захватываем лагерь. Пока они не укрепились и не позвали подмогу.

Андрей Андреевич выдохнул:

— Ещё неизвестно, знают ли жители окрестных деревень о том, что их мужчины моют золото, и ещё менее понятно, знают ли они о том, где они вообще. Если их регулярно проверяют, то нужно устранять их как можно быстрее. Они могут посчитать нас за большую опасность и тогда ударят первыми, посчитав угрозой именно нас.

— И какой им смысл? — спросил Марков с беззаботностью вчерашнего студента. — Два жалких старателя ничего не смогут сделать с нашим поселением? У нас оружия в два раза больше, чем людей. Думаете, мы не сможем от них отбиться?

— Им нет никакого смысла перебивать всех нас, — Луков хлопнул ладонью по грубому, нетёсаному столу. — Думаете, что наше убийство — единственный выход? Они могут сжечь наши дома, подпалить склады, выпустить зверей. Любая диверсия, любой их агрессивный шаг в нашу сторону поставит колонию на грань вымирания. Вы же хотите спасти людей? Вы же давали клятву Гиппократа? Если они унесут жизни наших людей, то в чём тогда вообще смысл? К тому же никто не заставляет нас их убивать, но первый удар должен быть за нами!

Обручев, чьи пальцы нервно перебирали угольный набросок карты, поддержал его с неожиданной солдатской прямотой:

— Андрей Андреевич прав. Это вопрос безопасности. Если они наткнутся на нас — конфликт неизбежен. Лучше выбрать место и время самим. Мы сильнее в организованном ударе. Захватим точку, установим посты. Ручей станет нашим, как и гипотетический источник золота.

Их позиция была ясна, как приказ по полку. Но ей немедленно воспротивился Марков. Он не встал, сидел прямо, его худые руки лежали на коленях.

— Убивать? За что? За подозрения? Они не нападали на нас. Мы — пришельцы здесь. Первая кровь, пролитая нами, ляжет несмываемым пятном. И она даст им все права ответить тем же. Легитимный повод для войны, если они связаны с миссиями или гарнизоном. Мы должны попытаться договориться, наблюдать, но не лезть с оружием. Они могут пойти на нас всеми силами. Когда мы подходили к порту, то видели их крепость. Сможем ли мы сражаться с целым отрядом испанцев?

— Они не идиоты, — вновь продолжил чеканить Луков. — Испанцы знают о том, что у нас корабли с пушками. Попрут на нас — мы ответим сразу из всех стволов. Разметаем испанцев на мясной фарш.

Отец Пётр, до этого молившийся в углу перед складным образом, обернулся. Его лицо, измождённое плаванием, было строгим:

— Грех начинать с насилия. Страх и жадность — плохие советчики. Мы пришли строить, а не разорять. Можно найти иной путь. Напугать, предложить обмен, на худой конец — изгнать, не проливая крови. Но выстрел первый — это отречение от всех наших слов о новом начале.

Я слушал, чувствуя, как внутри завязывается тугий узел. Оба лагеря были по-своему правы. Луков с Обручевым мыслили категориями силового поля, где промедление смерти подобно. Марков и священник — категориями долгосрочных последствий и хрупкой морали нашего предприятия. Но был и третий, не озвученный факт: наше присутствие здесь уже было актом агрессии против испанских владений. Любой инцидент мог стать спичкой, брошенной в бочку с порохом. Однако и позволить разрастись сторонней золотодобыче у самого порога было самоубийством.

— Договориться с бродягами, не знающими нашей силы, — это показать слабость, — жёстко парировал Луков. — Они воспримут это как знак, что можно торговаться или вернуться с большей силой. Тишина и скрытность — наше главное оружие. Его нужно сохранить. Испанцы живут здесь значительно дольше нас, и в войне в долгую мы определённо проиграем. Даже пусть у них будет меньше бойцов на передовой, но им хватит того, что они просто перекроют нашей группе доступ к дополнительному провианту. Эту зиму мы ещё сможем прожить на старых запасах, но тогда весной придётся затянуть пояса.

— А кровь на руках сохранит скрытность? — спросил Марков. — Раненый или бежавший всё расскажет.

Спор мог длиться часами. Время текло, и там, на ручье, люди с лотками продолжали свою работу. Нужно было действовать. Принимать решение.

— Хватит, — сказал я, и в наступившей тишине мой голос прозвучал отчётливо. — Никакого немедленного захвата. Но и оставлять всё как есть нельзя. Я иду на разведку. Не для переговоров, а для оценки. Нужно понять, сколько их на самом деле, как они вооружены, откуда приходят. Луков, ты со мной. Возьмём ещё двоих. Не зелёных парней, а тех, кто видел виды. Кто воевал с тем же Наполеоном.