Она делает огромную вмятину в крыше новенького авто, трескается и растекается лужей по стеклу, капоту, дверям. Брызги летят во все стороны, даже на «голубков».

— ААААА! — визжит Настя, отскакивая как ошпаренная.

— Блядь! — орёт Тимур, запрокидывая голову.

Я отхожу от окна. Захлопываю его, отрезая себя от их разборок снаружи.

Иду на кухню. Каждый шаг тяжелый, будто я бреду через вязкую трясину. В голове звенящая пустота, оглушающая своей немотой после только что пережитого.

Ставлю чайник. Привычные движения помогают не сойти с ума, не потерять связь с реальностью. Руки дрожат, когда открываю пакетик с ромашкой. Мне нужно много ромашки…

Потому что разговор будет долгим.

И очень, очень болезненным. Я знаю это. Чувствую это каждой клеточкой своего тела, которое сейчас кажется чужим и одеревеневшим.

И я приказываю себе: не смей плакать, не смей рвать себе душу. Это всего лишь мужик. Так бывает.

Только вот… почему же так плохо? Почему внутри меня все кричит от боли, словно вырвали что-то живое, самое важное? Почему, когда Тимур наконец зайдет в эту дверь, мне будет казаться, что я смотрю не на того, кого любила, а на чужого, незнакомого человека? И как мне теперь жить без него?…

* * *

Чайник щёлкает.

Я медленно выдыхаю, наливаю кипяток в кружку, бросаю туда ромашку. Смотрю, как тонкая струйка пара поднимается вверх, в пустоту.

И тут же, без какого-либо разрешения, память затягивает меня назад. Неумолимо. Беспощадно.

Почти на три года назад.

В самую боль. От которой, как я думала, мы уже оправились. Как я надеялась. Верила, что мы пережили это вместе, стали только сильнее…

… я почти не могла дышать от боли. Она приходила волнами, накатывала, забирала весь кислород из легких, оставляя лишь судорожные, прерывистые вдохи.

Внизу живота будто ножом резали, каждым движением выкручивая внутренности. Мир расплывался, превращаясь в цветные пятна за стеклом машины.

Прижимала руки к животу, изо всех сил пытаясь не закричать на весь салон. Зубы были стиснуты так сильно, что челюсти сводило.

— Держись, Лисёнок, держись, я рядом, — прохрипел с тревогой в голосе Тимур.

Он гнал машину, игнорируя светофоры, правила, весь мир вокруг, лишь бы довезти меня, спасти…

Машина резко затормозила у приёмного покоя, ещё до полной остановки муж выскочил наружу. Обежал капот с какой-то невероятной, нечеловеческой скоростью, рывком распахнул мою дверь и взял меня на руки.

Тим держал меня так, словно я была хрупкой, стеклянной. Самым драгоценным на земле, и одно неверное движение могло разбить меня.

— Помогите! Она беременна! Ей плохо! — кричал он, врываясь в стерильный, холодный холл больницы. — Где врач?! Нужна помощь!

Я всхлипнула. От боли, которая снова накатила, скручивая меня в узел. От страха, липкого и всеобъемлющего, что заполнил каждую клеточку.

— Тим… больно… — прошептала я, уткнувшись ему в плечо.

Он посмотрел на меня такими глазами…

Это был взгляд настоящего льва, которого загнали в угол, который был готов перегрызть глотки любому, кто осмелился бы встать на его пути.

Я была уверена, если бы к нам сразу не подбежали, он сам пошел бы крушить эту больницу в поисках хоть кого-то, кто смог бы помочь мне.

— Да где этот чертов врач?! — рявкнул Тимур.

И его услышали.

К нам подлетели две медсестры с каталкой, а следом, поправляя очки, подошёл пожилой мужчина в белом халате, с усталым лицом, на котором, казалось, отпечатались все беды мира.

— Положите её уже, — недовольно сказал он. — Нам нужно срочно в смотровую.

Но Тимур не спешил. Наоборот прижал меня к себе еще крепче.

— Вы только осторожно… ей очень больно… — голос его превратился в хриплый шепот.

— Так вы уже положите пациентку на каталку или нет? — настаивал доктор, его тон становился все более раздраженным. — Вы мешаете осмотру.

Хмурый и недовольный Тимур осторожно опустил меня на каталку.

— Можно я останусь? — спросил он, резко повернувшись к врачу. — Мне надо остаться. Я буду тихо. Просто рядом.

— Нет, — коротко отрезал врач, не поднимая на него взгляда. — И без вас справимся.

Каталка уезжала, увозя меня прочь, а он стоял, такой мощный и большой и такой потерянный.

А потом была тишина.

Стерильная, давящая. Белый потолок, бесконечный и безразличный. Звон капельницы, ритмичный и монотонный, отсчитывающий каждую секунду уходящей надежды. Врач с пустыми глазами и фразой, которая навсегда врезалась в память:

— Мы сделали всё возможное.

Мы потеряли малыша.

Нашего малыша.

А вместе с ним — кусок нас. Кусок души, которая так стремилась стать семьей, целой.

Я рыдала в голос, а он в душе. Молча. Глубоко. До хрипоты в горле и сжатых зубов.

Его пальцы подрагивали, когда он гладил меня по волосам. Сидел на краешке больничной койки, ссутулившись, как будто пытался стать меньше, чтобы не занимать лишнего воздуха в этой безжизненной палате.

И это было… в тысячу раз страшнее, чем мои слёзы.

Тогда я была уверена: он мой. Он никогда не предаст. Не уйдёт. Не солжёт.

Я верила в нас. В него. В то, что мы — одно целое, нерушимое никакими бедами. И эта вера была самой сильной…

Зажмуриваю глаза возвращаясь.

И в этот момент хлопает входная дверь. Он вернулся.

— 4 —

— 4 —

Тимур врывается на кухню, как буря.

Глаза пылают, губы сжаты в тонкую линию, пыхтит, как разъяренный бык.

Но столько от злости, или быстрого бега по лестнице, а от того, что я только что превратила его драгоценную «БМВ» в произведение абстрактного искусства.

В общем, как и его самого.

Бежевая краска, густая и липкая, хаотичными пятнами разбрызгана по его брендовому пиджаку. Несколько капель даже подсохли у него в волосах. Да и запах от него соответствующий начинает распространяться по кухне.

— Алиса! — рычит он. — Это была новая машина! Новая, чёрт возьми!

Муж кивает в сторону окна, будто там, как минимум, тело.

Я поворачиваюсь к нему, не торопясь. Взгляд спокойный.

— Ти-мо-чка, — медленно произношу, выделяя каждый слог с ядом. — Мои нервы стоят дороже, чем твоя бездушная железка.

Он стискивает пальцами переносицу, словно может прекрастить весь этот ад через точечный массаж. Пытается не сорваться. Напрасно, дорогой.

— И что, скажи на милость, я должна была делать, а? — делаю шаг к нему. — Стоять в окне и