Правда, не в этой среде. Граф Орлов! Обычно в подобных домах откровенные убийства не совершались. Все по-семейному, тихонько, так, чтобы мусор до последней соринки дома остался, чтобы даже жихарки и кухонные хухлики по окрестностям ничего не разнесли…

Паромобиль тряхнуло, водитель злобно выругался, костеря проклятых кротов-шишиг, которые вечно строили свои ходы именно под брусчаткой, ставя аккуратно уложенные дорожными рабочими камни на ребро, опасными валами. Чемесов вздрогнул, словно просыпаясь, и огляделся — они подъезжали.

Большой дом был освещен, дверь, несмотря на холодную, совершенно осеннюю погоду, распахнута настежь, на пороге маячила внушительная фигура околоточного.

— Здравия желаю, Иван Димитриевич, — вежливо поздоровался он.

— Здравствуй, здравствуй, Федор. Доктор уже здесь?

— Юрий Николаевич с полчаса как приехали-с. Остальные тоже туточки-с.

Буркнув что-то неразборчивое и еще плотнее запахнув широкое пальто из темного драпа, Чемесов двинулся внутрь. Его все еще знобило, раздеваться не хотелось, хотя в доме уже явно начали подтапливать.

— Лихо здесь! — кто-то метнулся по коридору, и Иван усмехнулся.

Это прозвище — Лихо Одноглазое — намертво приклеилось к нему после того, как в одной из облав он потерял левый глаз. Теперь полоска черного шелка стала его своеобразной визиткой.

Посреди просторной комнаты, которая, судя по всему, служила кабинетом, на ковре лежало тело. Кто-то уже прикрыл его простыней. Чемесов наклонился и приподнял край. Все было очевидно — пуля попала в сердце. Мгновенная смерть. Впрочем, рана его интересовала меньше всего. Иван изучал лицо покойного. Лет пятидесяти-пятидесяти пяти. По-своему красив, а потому особенно неприятным было выражение лютой ненависти, которое не смогла стереть даже смерть. Потом взгляд Чемесова упал на правую руку убитого, все еще сжимавшую арапник.

— Зачем дома плетка? Ночь уж. Он в домашнем халате, — словно рассуждая сам с собой, пробормотал Иван, но его услышали.

Вперед выступил молоденький светловолосый юноша:

— Осмелюсь доложить…

— Кто вы? — Чемесов нахмурился.

— Моя фамилия Доркашов. Петр Доркашов, Иван Димитриевич. Я прохожу практику после университета…

Молодой человек явно волновался, и Иван ободряюще улыбнулся ему.

— Так вот, — Доркашов заторопился. — Граф имел обыкновение не расставаться с этим… предметом даже в спальне. Привычка, знаете ли. А еще у него на шее оберег от магии... Такой, как полицейским выдают.

— Интересно... Кто нашел тело?

— Дворецкий послал в полицейский участок одного из слуг.

— Где он?

— Кто? — Дворецкий, конечно!

Через минуту встрепанный человек, нервно стягивавший на груди халат неопределенного цвета, появился в комнате, заговорив сразу, с порога:

— Понимаете, я бы сам никогда... Моя семья служит господам Орловым уже не первое поколение, и я бы сам никогда... Но, вы понимаете, меня разбудил смех госпожи.

— Смех? — Да. Она так громко смеялась, что я насторожился.

Чемесов вскинул бровь: что ж это за дом, в котором смех может в первую очередь насторожить? Да-а... Вдруг захотелось передернуться. Что и говорить, место действительно было... неуютным. И Иван только теперь понял, по какой причине: дом был мертвым, пустым. Ни шепотков веселых хухликов, ни мягкого, обволакивающего тепла, которым делились с людьми задобренные и сытые жихарки, ни даже шебуршания и вздохов игошей. Словно и не человеческое жилье, а... склеп. Куда делся весь малый народец? Ага... Взгляд Чемесова напоролся на каменное панно над камином. В сером мраморе был вырезан знак секты Магоборцев. Граф Орлов за что-то ненавидел все, связанное с колдовством, включая магических существ? В этом причина того, что он носил камень-оберег, а в своем жилище вывел даже совершенно мирных, добрейших жихарок? Если так, то не удивительно, что смех хозяйки заставляет слуг тревожиться, ожидая чего-то скверного...

— Видите ли… Обычно госпожа не смеется…

Ивана вздохнул, качнув головой:

— Ну и? Говорите же!

— Я пошел на ее голос и вот… У-увидел ее. Она сидела на полу возле господина и смеялась, а он не шевелился… Ну и я принял решение: послал за полицией и за врачом. Госпожа была явно не в себе…

— Оружие? — Чемесов уже не смотрел на дворецкого.

— Судя по величине входного отверстия, граф Орлов убит выстрелом из револьвера Григорьева-Эпштейна. Стреляли с довольно близкого расстояния. Сам пистолет не обнаружен, — деловито отрапортовал один из экспертов.

Пистолет этот был моделью распространенной, и его можно было купить без особых проблем везде. Да и сделать это мог любой — будь ты дворянином, живущим на центральных островах, жителем островов периферийных, фабричных или крестьянином с поверхности...

— Когда наступила смерть?

— Это уже вопрос к доктору.

— Кстати, где он?

— Наверху. С графиней.

Недовольно морщась, Иван направился к дверям. Он уже собирался перешагнуть порог комнаты, когда сквозняк захлопнул тяжелую створку прямо перед его носом. Одновременно от окна долетел звук бьющегося стекла. — Что это?

— Похоже, форточка, Иван Димитриевич. Видно, была не закрыта.

Чемесов кивнул, привычно почесал бровь под повязкой и, вздыхая, пошел прочь из комнаты, с порога распорядившись:

— Пусть кто-нибудь все-таки позовет врача.

* * *

— Ну вот, моя голубушка, — приговаривал доктор Юрий Николаевич Родионов, похлопывая Александру по руке.

Этот весельчак был так уютен и очевидно добр, что захотелось заплакать.

— Ну-ну. Только отсмеялись и уже плакать! Куда ж это годится?

В дверь коротко стукнули, и, не дожидаясь разрешения, в комнату заглянул человек:

— Господин доктор, Лихо … э… то есть, я хотел сказать, вас зовут вниз.

— Иван? — Да, и поторопитесь, он зол как медведь-шатун.

— Уже иду.

— Кто… Кто это? — пролепетала Александра.

— Иван Димитриевич Чемесов. Судя по всему, он будет вести расследование, госпожа графиня. Вы еще встретитесь с ним. А теперь отдохните. Я скоро вернусь.

Едва дверь за Родионовым закрылась, в комнату ужом проскользнул юноша лет восемнадцати.

— Мишенька, — Александра протянула руки, и ее любимый младший брат, единственная родная душенька во всем мире, кинулся ей в объятия.

Щека, прижавшаяся к ее плечу, была холодной, а от светлых мягко вьющихся волос пахло осенней сыростью и ветром, который здесь, на плывущих в десятках метрах над землей островах, дул практически всегда.

— Ты… Где ты был?

— Ну… Тут, у себя… Писал кое-кому, — старательно пряча глаза, ответил Миша, и сердце Александры ухнуло куда-то вниз, в самые пятки.

— Мишенька, что же мы теперь будем делать?

— Боже мой! Да жить наконец! Больше эта скотина никогда не тронет тебя! Никогда не посмеет… — юноша запнулся и мотнул головой.

— Откуда ты знаешь? — запинаясь, спросила она.

— Думаешь, это