перед людьми, — тихим голосом напомнила Шурочка, и тут же получила очередной выговор, счёт которым потеряла ещё год назад.

— Всё у тебя сыплется, зонтик моей матушке двадцать лет служил и не рассыпался… Тогда шаль цветастую и шляпку соломенную с цветами, и чтобы счастьем сияла, поняла?

Шурочка вздохнула:

— Как не понять, всё поняла, кроме одного, Ваше превосходительство, вы же обещали платить за пансион. Я только потому и согласилась на ваше предложение…

— Какая у тебя, однако продажна душа, как у всех женщин. Забыла, из какой грязи я тебя забрал? Предложение! Это был акт самопожертвования, я спас тебя! И хоть бы каплю благодарности! Прачка, кухарка, дочь пьяницы, да я облагодетельствовал тебя, дал кров, работу и достойное положение в обществе, и за все мои заботы, мне же упрёк? И как у тебя, Александра, язык повернулся меня обвинить? Ежели б я этого отпрыска неблагочестивого рода вашего выставил, а то принял и не отказываюсь взрастить, но ты и тут мне упрёки чинишь. Не изволь жалобиться, но за такие слова и мысли ты должна понести существенное наказание, неделя без ужина. И молись усерднее, молись, чтобы все твои помыслы очистились, — его склонность из всего устраивать бесконечную лекцию снова взяла верх.

Шурочке пришлось выслушать всё до последнего слова, что накопилось у мужа, и как только тот закрыл на секунду рот, чтобы перевести дух и припомнить ещё какие-то наиважнейшие темы для порицания нерадивой жены, она тихонько вышла из кабинета. Умудрившись ни разу не скрипнуть не одной из половиц…

Оставить кухарку без ужина — это ещё умудриться надо. А Шурочка в этом доме третий год и кухарка, и горничная, и прачка, и лакей, и ещё кем-то в городской управе числится, вот из-за этих документиков, что она сейчас так тщательно подписывала и сдался муженёк, не иначе.

Шурочка окончательно осознала себя рабыней скупердяя, да такого, что и пыли у него из дома без дозволения нельзя смести и вынести, а уж про всё остальное и подумать невозможно.

— Бежать надо, бежать. Ох, рубль отдала, всего четыре осталось, куда я с такой деньгой и Алёшей, Боженька, ежели ты меня слышишь, будь добренький, помоги нам сиротам, спаси от окаянного…

Прошептала, оглянулась, перекрестилась и поспешила к брату, отмывать, кормить и устраивать, радуясь хотя бы тому, что теперь душа не будет болеть за него, где он там, да как, а теперь перед глазами, а станет совсем невмоготу, так и сбежать в губернский город, наняться хоть бы кем, да и жить. И сама же поняла, что муж её из-под земли и с того света достанет, не будет ей от него покоя на этом свете. Ой не те молитвы в голову лезут, ой не те…

— Что б тебе ни дна ни покрышки и самые экономные похороны, скупердяй несчастный, чтоб ты сам себе пожалел стакан воды, — и тут же перекрестила свой рот, грехопадение совершено, а раскаяния так и не наступило.

Глава 2

Откуда деньги, Шура?

Шурочка без лишнего шума, быстро отправила братца в баню, где есть ещё тёпленькая вода. Наградив мальчика старым полотенцем, обмылком, рубашкой и не бог весть откуда взявшимися в доме старыми детскими штанами, не иначе самого Леонида Марковича наследие. В баню же отнесла кусок пирога и горячий морс со смородиновым вареньем на ужин оголодавшему с дороги Алёше.

— Мойся скорее, пока не стемнело да уложу тебя в своей комнате на диване. Ох, горюшко моё. Как нам теперь быть-то?

— Может быть, бежать? Я посыльным пойду, а ты в услужение, всё лучше, чем с этим хлыщом, — прошептал Лёша, жуя пирог и запивая морсом.

— Много ты понимаешь, от законного мужа сбежать невозможно. Найдут, накажут и вернут, а ещё хуже в монастырь, другого пути-то нет. Всё после поговорим, мойся, я за тобой приду.

Через полчаса, измотанный тяжёлой дорогой Лёша уснул на твёрдом, затёртом до белёсых пятен диванчике, должно быть помнящим французскую оккупацию двенадцатого года. Шурочка смахнула слезинку и вышла в небольшую столовую, закончить своё рукоделие, теперь трудиться придётся раза в три больше, деньги нужны непременно.

В коридоре послышались шаги, быстрее загасила второй огарок свечи, чтобы скрыть смертный грех расточительства. Спрятала рукоделие под небольшую думочку на креслице, взяла книжечку и сделала вид, что читает.

Молодая жена изучила все повадки мужа, и чтобы не тревожить его душевный покой и не огорчать лишний раз, рискуя получить выговор и наказание. Научилась искусно скрывать следы своих малюсеньких, ничтожных преступлений, так чтобы не нарушать семейную идиллию, какая держится на важных принципах морали.

В основном вся мораль Леонида Марковича Гончарова сводилась к одному принципу, возведённому до уровня религиозного служения, и сформулированному в кратчайшую заповедь: «Копейка рубль бережёт». Попросту скупердяйство и жадность, доведённая до такого немыслимого абсурда, что он и женился на Шурочке, чтобы не платить двадцати рублей экономке.

Посчитав, прикинув, во сколько обойдётся ему содержание одной души женского пола, пересчитав на свои годы, да помножив на экономию ещё и на сиделке в случае чего, решение оказалось наивернейшим. А ежели её не трогать как женщину, то она не посмеет родить, и со временем станет самым экономным приобретением, но как он ошибся, вместо одного рта, теперь у него два.

Столь поздний визит не обещает ничего доброго, поди снова нашлись поводы для отчитки и нравоучений, коими муж-праведник щедро награждает жену, вместо карманных денег. Шурочка вскочила со своего места, вытянулась, как солдат на плацу, и, не дожидаясь каверзных вопросов, сама отчиталась:

— Вечер добрый, Леонид Маркович, я по дому уже всё сделала, хотелось немного почитать перед сном, но уже свет гашу, завтра вам на завтрак-то что подать? — её трепетный страх перед кормильцем, благодетелем проявился в дрожании приятного голоса, другой бы муж слушал и слушал, но Леониду Марковичу все эти пошлые финтифлюшки, что пишут в романах про женский пол, и даром не нужны, и даже бы, если б приплатили.

— Александра Андреевна, потрудитесь объясниться, тот рубль, какой вы сегодня отдали ямщику, как у вас образовался? Вы меня обворовывать вздумали?

Шурочка опустила голову, покраснела и прикусила губу, как делала с детства, в моменты, когда такая же сварливая тётка отчитывала её, почём зря, а попросту срывала свою злобу от безденежья.

— Помилуйте, не обвиняйте в таком грехе-то.

— Но откуда у вас, сударыня, такая сумма, я вам жалование не плачу, вы сами знаете времена тяжкие, во всём нужна мера,