Карамзин упоминает об аналогичных фундаментальных работах по истории других европейских стран, подчеркивая уровень своего сочинения: ничего подобного на тот момент в России еще не было написано. То обстоятельство, что отечественная историческая наука в начале XIX в. находилась на этапе своего становления, нисколько не облегчало Карамзину его труд. Не упрощает это и задачу, стоящую перед читателем: при всех достоинствах слога Карамзина для того, чтобы понимать его «Историю», ее надо изучать.

Не должно вводить в заблуждение практически полное отсутствие в основном тексте «Истории» упоминаний о профессиональных историках России XVIII – начала XIX в. Заметим, что сам Карамзин, несмотря на официальное звание историографа, к их числу может быть отнесен только с некоторыми оговорками: он не получил специального образования, не имел профессорского звания, не занимался преподавательской деятельностью и не писал работ по отдельным вопросам истории России. В предисловии он называет только А. Л. Шлецера (1735–1809), являвшегося к началу XIX в. крупнейшим специалистом по русской истории. Однако из примечаний видно, насколько глубоким было знакомство Карамзина с работами предшественников, на которые он опирался при написании своего труда: помимо исследований Шлецера, чаще всего упоминаются работы В. Н. Татищева (1686–1750) и Г. Ф. Миллера (1705–1783), но можно с уверенностью утверждать, что в XVIII в. не было отечественных или иностранных сочинений по древней и средневековой российской истории, которые остались бы неизвестными Карамзину и не были учтены им при написании «Истории». В годы ее создания Карамзин находился в тесном взаимодействии с различными представителями отечественной науки, например с профессорами Московского университета X. А. Чеботаревым (1745/46–1815) и Н. Е. Черепановым (1762–1823), внимательно следил за новыми публикациями. В частности, существенное влияние на Карамзина оказала капитальная работа Шлецера «Нестор», посвященная интерпретации текстов Повести временных лет и реконструкции древнейшего периода отечественной истории[8]. Поэтому в комментарии включены замечания, позволяющие судить о месте «Истории» в современной Карамзину исторической науке.

Еще более важно при знакомстве с «Историей государства Российского» учитывать, что во многом Карамзин явился первопроходцем. Если вопрос о возникновении Древнерусского государства, проблема публикации ряда важнейших отечественных исторических источников активно обсуждались в XVIII – начале XIX в., то о большинстве ключевых сюжетов отечественной истории (от христианизации Древней Руси до Смутного времени) на тот момент не было специальных исследований. Более того, многие признанные теперь основными исторические источники не были введены в научный оборот и критически осмыслены. В последнем заслуга Карамзина особенно велика. Однако широта охвата материала в сочетании с недостатком исследовательской подготовки Карамзина и отсутствием предварительной полноценной научной полемики повлияли на значимость многих его выводов и построений (еще раз отметим, что в примечаниях Карамзин часто указывает на возможность иных интерпретаций сведений из источников, отбирая для основного текста те из них, которые представляются ему наиболее правдоподобными). Критические отзывы на отдельные положения его «Истории» появились сразу после первых ее публикаций, и тем более естественно, что за прошедшие 200 лет отечественное историческое источниковедение, историческая наука в целом проделали огромный путь и многие утверждения и гипотезы Карамзина сегодня представляются серьезно устаревшими или принципиально неверными. Наиболее существенные из подобных случаев также отмечаются в комментариях.

Наконец, при обращении к «Истории» следует учитывать, что в этом сочинении отразилась многогранность личности Карамзина – не только талантливого писателя, переводчика, исследователя древних рукописей, но и известного общественного деятеля, сыгравшего важнейшую роль в становлении российского консерватизма[9]. На протяжении всей «Истории государства Российского» Карамзин постоянно обращается к тому, что для него и его современников было сущностью этого государства – самодержавной власти. Именно формирование и развитие самодержавия в сочинении Карамзина осмысляется как ключевой процесс российской государственной истории: само ее начало – это одновременно и рождение самодержавной власти. Кризисные эпохи и события (смуты, междоусобные распри, иноземное владычество, тяжелые военные поражения) оказываются следствием ослабления самодержавия (не важно, из-за удельного раздробления или тирании Ивана Грозного), и, напротив, его торжество становится залогом интеграции государственной территории, роста военного, экономического и международного могущества, проведения мудрой государственной политики, направленной на прогрессивное общественное развитие. Эта концепция, рассмотренная в контексте многовековой отечественной истории и освященная авторитетом первой национальной истории России, не только стала в дальнейшем одной из основ официальной консервативной идеологии Российской империи, но во многом послужила отправной точкой для интенсивных философских, исторических и общественно-политических дискуссий, которые имели огромное значение для интеллектуалов, политиков, государственных и общественных деятелей России в XIX – начале XX в. и для ее исторической судьбы. В этом, пожалуй, в первую очередь заключается ценность «Истории государства Российского» как памятника своей эпохи для современного читателя.

А. Веселова, М. Милютин

Предисловие

История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего.

Правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие.

Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие и государство не разрушалось; она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества.

Вот польза: сколько же удовольствий для сердца и разума! Любопытство сродно человеку, и просвещенному, и дикому. На славных играх Олимпийских умолкал шум, и толпы безмолвствовали вокруг Геродота, читающего предания веков. Еще не зная употребления букв, народы уже любят историю: старец указывает юноше на высокую могилу и повествует о делах лежащего в ней героя. Первые опыты наших предков в искусстве грамоты были посвящены вере и дееписанию; омраченный густой сению невежества, народ с жадностию внимал сказаниям летописцев. И вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина. История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характеров, которые занимают ум или питают чувствительность.

Если всякая история, даже и неискусно