Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Та самая девочка.
— Она меня не бросила! — Маша поворачивается к отцу, в ее голосе звенит железная решимость. — Она хорошая! Она рисовала мне котиков! И не ругала, когда я плакала!
Ермаков смотрит на меня с совершенно новым выражением. Растерянным. Это, похоже, редкость — видеть его растерянным. Потому что даже его помощник, кажется, не дышал.
— Маша, отпусти…
— Не отпущу! — она еще крепче вцепляется в мои ноги, и я чувствую, как ее маленькие пальчики впиваются в ткань брюк. — Хочу эту няню! Не хочу других! Другие злые! А она добрая! Она пахнет печеньками!
Я издаю нервный смешок. Это, наверное, мой шампунь — с ванилью и овсянкой.
Ермаков переводит взгляд с дочери на меня. С меня — на дочь. Его челюсть напряжена так, что я вижу как ходят желваки.
— Маша…
— Папочка, — ее голос мгновенно превращается из возмущенного в медовый, — ну пожа-а-а-а-алуйста. Ты же обещал, что следующую няню я выберу сама. Обещал?
Я вижу, как он закрывает глаза. Как тяжело выдыхает.
Я вижу — и не верю.
— Евгения... — он наконец смотрит прямо на меня. — Когда вы можете приступить?
1 глава
За три дня назад.
Торговый центр «Галактика» в субботу — это отдельный вид безумия. Толпы людей, гул голосов, бесконечное мелькание витрин и запах корицы из кофейни на первом этаже. Я обычно стараюсь избегать таких мест, но сегодня — особый случай.
Собеседование через три дня. Собеседование, которое может изменить мою жизнь.
Когда я увидела это объявление на сайте агентства, сердце пропустило удар.
«Требуется няня для девочки 9 лет. Проживание не требуется. Оплата — по результатам собеседования».
И цифра. Такая цифра, что я перечитала три раза, решив, что где-то лишний ноль.
Оказалось — не лишний.
Конечно, я понимаю, что шансов у меня немного. Такие семьи наверняка нанимают нянь со знанием трех языков, дипломами Сорбонны и модельной внешностью. Но попытаться-то можно?
«Можно, Женя. Нужно. Ты справишься».
Мой внутренний голос оптимист. Жаль, что он не видит мое отражение в витринах.
Я останавливаюсь у магазина женской одежды и критически осматриваю манекены. Все как одна — тонкие, изящные, с идеальными пропорциями. На них даже мешок из-под картошки смотрелся бы как от кутюр.
Ладно. Хватит ныть. Мне нужна блузка. Простая, строгая, которая скажет: «Я профессионал, мне можно доверить вашего ребенка». А не: «Я последние полгода сидела на больничном и ела пирожные от стресса».
Хотя второе тоже правда.
Захожу внутрь и начинаю методично перебирать вешалки. Белая — слишком скучно. Красная — слишком ярко. О, эта симпатичная, с бантиком… нет, не мой размер. Разумеется.
— Вам помочь? — продавщица материализуется рядом с профессиональной улыбкой.
— Я ищу что-нибудь для собеседования, — говорю я. — Строгое, но не слишком. И желательно в моем размере.
Ее взгляд скользит по мне — быстро, привычно, оценивающе. Я знаю этот взгляд. Я ловлю его каждый день, в каждом магазине одежды.
— У нас есть новая коллекция. Посмотрите вот здесь, — она указывает на дальний угол. Там, где вешалки с пометкой «большие размеры».
Ну да. Конечно.
Я киваю и иду туда, уговаривая себя не обижаться. Она просто делает свою работу. Она просто хочет помочь. Она не виновата, что в нашем обществе женщина сорок восьмого размера автоматически переходит в категорию «большие».
Через пятнадцать минут я все-таки нахожу ее. Идеальную блузку. Светло-голубая, приталенная, с аккуратным воротничком. Не слишком строгая, не слишком легкомысленная. И — о чудо — в моем размере.
— Берете? — продавщица уже протягивает мне пакет.
— Беру.
Так, один пункт выполнен. Теперь можно немного расслабиться и посмотреть что-нибудь для себя. Новый год меньше, чем через месяц, а у меня до сих пор нет платья. Не то чтобы мне было куда в нем идти — скорее всего, буду снова смотреть «Иронию судьбы» с мамой и ее оливье. Но вдруг?
Вдруг случится чудо, и меня позовут на какую-нибудь вечеринку?
Вдруг я получу эту работу и смогу позволить себе что-то красивое?
Вдруг, вдруг, вдруг.
Я захожу в следующий магазин — тот, мимо которого обычно прохожу, не задерживаясь. Витрины сверкают пайетками и шелком, цены заставляют тихо плакать, а размерный ряд заканчивается на сорок четвертом. Но посмотреть-то можно?
Темно-зеленое бархатное, в пол, с открытой спиной — нет, мне не хватит на такое смелости. Красное коктейльное с блестками — на размер меньше, как всегда. Черное классическое — скучно, у меня такое уже есть.
Продавщица поглядывает на меня с плохо скрываемым сомнением, и я решаю ретироваться, пока не стало совсем неловко. Выхожу из магазина, сворачиваю к фонтану в центре атриума — нужно передохнуть и составить план дальнейших действий.
И тогда я слышу плач.
Не обычное детское хныканье из серии «хочу игрушку» или «мороженое упало». Нет. Это отчаянный, надрывный рев ребенка, который по-настоящему напуган.
Я оглядываюсь.
У фонтана, прямо на холодном мраморном бортике, сидит маленькая девочка. Светлые волосы собраны в два растрепанных хвостика, коленки сбиты, на одной — свежая ссадина. Девочка обхватила себя руками и плачет так, будто у нее разбилось сердце.
А вокруг — никого.
Люди проходят мимо, бросают беглые взгляды и идут дальше. Своих дел хватает. Суббота, шопинг, некогда.
Мое сердце сжимается.
Я подхожу ближе и опускаюсь на корточки рядом с ней, стараясь не напугать.
— Эй, — говорю тихо, — привет. Ты в порядке?
Глупый вопрос. Конечно не в порядке, иначе бы не ревела. Но надо же с чего-то начать.
Девочка поднимает голову — и я вижу огромные серые глаза, полные слез, и щеки в веснушках, мокрые и красные.
— Я… я потерялась, — всхлипывает она.
— Ничего страшного, — я сажусь рядом с ней на бортик, не обращая внимания на холодный мрамор. — Мы тебя найдем. То есть — найдем того, с кем ты пришла. Ты с мамой? С папой?
Девочка мотает головой.
— С няней. Но я… — она всхлипывает, — я убежала.
— Убежала? — я стараюсь говорить спокойно, без осуждения. — Почему?
Молчание. Еще один всхлип.
— Она плохая.
— Плохая? — я чуть склоняю голову набок. — Что она сделала?
Девочка шмыгает носом, вытирает щеку рукавом розовой футболки и смотрит на меня исподлобья, будто решая — можно ли доверять. Я терпеливо жду. Дети — они как испуганные зверьки: если давить, только сильнее закроются.
— Она
