В книге регистрации смертей храма Сайфукудзи за 1809 г. значится, что старец Акинари скончался на двадцать седьмой день шестого месяца, а имя и статус определены так: «Уроженец Осаки, мастер на пути японской поэзии, мирянин Санъёсай Мутё (Проживший избыток лет Краб)». Санъёсай, или просто Ёсай («избыток лет») – это еще одно имя, которое писатель использовал после шестидесяти восьми, поскольку именно такой предельный возраст был ему предсказан в раннем детстве, а последующие семь лет жизни он воспринимал как «избыток». Мастером на пути японской поэзии, под которой подразумеваются классические пятистишия вака, Акинари назван не только потому, что к концу жизни его стихи и теоретические знания в этой области были оценены современниками, включая членов императорской семьи. В представлении людей этого времени лишь японские пятистишия вака и китайские стихи канси были высокими жанрами литературы, а рассказы и повести считались досужим развлечением. Легко заметить, что и сам Уэда Акинари в «Заметках» не упоминает ни о своих беллетристических произведениях, ни о чужих.

Закономерно возникает вопрос о месте документального жанра, в частности заметок дзуйхицу, в этой иерархии высокого и низкого. Филологи школы Национальной науки (кокугаку), комментаторы японской классики, к которым принадлежал и Акинари, прекрасно знали старые образцы жанра, такие как «Записки у изголовья» дамы Сэй-Сёнагон (конец X в.), или дневник «Сарасина никки» (XI в.). В «Заметках отважных и малодушных» есть отсылки к этим произведениям (Отрывки 148, 153), и Акинари ощущал себя продолжателем давней традиции. Примером для него служили и китайские авторы, например Лю Сян (I в. до н. э.), Су Ши (XI в.), Чжэн Сысяо (1241–1318), на которых он тоже ссылается. Старшие современники Акинари и его близкие знакомые, о которых так много упоминаний в тексте «Заметок», тоже писали дзуйхицу (Отрывки 90, 93, 126). Однако со второй половины XVIII в. жанр дзуйхицу служил не только для фиксации личных воспоминаний и размышлений, но стал также формой сохранения опытного знания (записки путешественников, практикующих врачей, натуралистов, знатоков антиквариата). Кроме того, этот жанр стал площадкой для публичной полемики, ведь журналов и газет в Японии не существовало до 1860 г. Записки дзуйхицу часто не предназначались для публикации, а рукописные копии распространялись среди заинтересованных. Огромное количество документальных произведений разной степени литературной отделки и информативности вышло из семейных хранилищ и было впервые напечатано в XX в. под рубрикой дзуйхицу[9]. Оказалось, что записи об увиденном и услышанном делали выходцы из всех сословий: от советников сёгуна до ремесленников и крестьян, среди авторов были и женщины[10].

Среди этого моря документальной литературы «Заметки» Акинари выделяются артикулированным желанием заявить об уникальности собственной личности, жизненного опыта и взглядов, отстоять право думать и писать по-своему. В самом начале «Заметок» (Отрывок 4) Акинари рассказал, как его критиковали за «выпячивание своего я» в научном труде, и написал, что я, то есть оригинальность взгляда, – это и есть талант. В сословном обществе, стабильность которого держалась на идее лояльности и конфуцианской этике (почтение и повиновение старшим по возрасту и положению), представления о ценности личности, об индивидуальном таланте, стали распространяться как раз среди людей поколения Акинари. В середине XVIII в. в Японии приобрели популярность картины и книги китайской художественно-философской школы Вэньжэнь-хуа (яп. бундзинга), проповедовавшей единство жизни и творческого самовыражения, предъявлявшей этические требования к художнику, отвергавшей «продажность» и «ремесленную» узость в творчестве. Уэда Акинари сегодня считается ярким примером человека, принявшего для себя эти идеи, во многом опиравшиеся на даосскую философию и буддизм школы чань (яп. дзэн). Мы находим в «Заметках отважных и малодушных» множество тому свидетельств, но само слово бундзин, которым в Японии обозначают художников и литераторов, подражавших китайской модели творческой личности, Акинари употребил в свойственной ему критической манере, высмеивая других бундзинов за «книжность» и незнание живой природы: «Не могут по виду определить ни травинки, ни цветка» (Отрывок 139).

В «Заметках» Акинари есть отрывки автобиографического содержания (5, 69, 98), есть упоминания об отдельных эпизодах из собственной жизни, но будет уместным кратко изложить здесь основные этапы судьбы писателя, тесно связанные с творчеством. Низкое происхождение, мистическое исцеление от смертельной болезни, увечье, не позволившее достичь совершенства в живописи и каллиграфии, разорение из-за пожара – всё это переживалось писателем как судьбоносные события. Уэда Акинари родился в квартале любви Сонэдзаки в самом сердце Осаки. Мы не знаем, как там оказалась его мать и какой работой занималась, но это изначально ставило ребёнка в уязвимое положение. Имя матери было Мацуо Осаки, она родилась в преуспевающей крестьянской семье в деревне Хиномура (в нынешней префектуре Нара). Возможно, её отправили в квартал любви в наказание. Есть версия, что отцом Акинари был отпрыск аристократического рода Кобори, которого за беспутство семья «сослала» из столицы Эдо на вотчинные земли – владения семьи Кобори распространялись на деревню Хиномура и соседнюю с ней деревню Нагара. Юношу поселили в доме старосты деревни Нагара, родного дяди матери Акинари. Этот юноша, Кобори Самон Масацугу, умер семнадцати лет от роду в 1733 г., за несколько месяцев до рождения Акинари. Если Акинари был его сыном, то он прямой потомок знаменитого мастера чайной церемонии и садового искусства Кобори Энсю (1579–1647), но это всего лишь предположение. Акинари никогда об отце не писал, с родной матерью и её деревенскими родственниками лишь однажды встретился в зрелом возрасте, и всю жизнь страдал от насмешливого прозвища «Отпрыск чайного дома».

В четыре года Акинари был усыновлён осакским горожанином с самурайскими корнями, которого звали Уэда Москэ. Фамилия Уэда досталась писателю от этого человека, владельца лавки «Симая», торговавшей бумагой и маслом. В пятилетнем возрасте ребёнок чуть не умер от ветряной оспы и потерял приемную мать – жена Уэды Москэ скончалась от болезни. Любящей матерью на долгие годы стала для Акинари вторая жена Уэды Москэ. Хотя оспа изувечила пальцы на обеих руках мальчика, жизнь ему была сохранена – по милости божества храма Касима Инари, как считал приёмный отец. До последних дней Акинари сохранял дружбу с настоятелями этого храма бога Инари, чьим посланником считается лисица. В лисьи чары Акинари искренне верил и всю жизнь спорил с отрицавшими мистику учёными-конфуцианцами, тем более что в храме Касима Инари он нередко бывал свидетелем впечатляющих сеансов экзорцизма. Как видно из «Заметок», Акинари под словом «лиса» подразумевал не только конкретный зоологический вид, он называл так всех низших богов и духов народного синтоизма и имел оригинальный взгляд на их природу, не знающую этических императивов.

Почти наверняка можно сказать, что Акинари учился в конфуцианской школе для осакских горожан Кайтокудо. Он довольно фамильярно отзывается о связанных с этой