к камням. Бог лежал распластанный, не в силах даже поднять голову, его лицо исказилось от напряжения. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка ходила ходуном, а кости трещали под весом собственной плоти. Сверху на него периодически падали молнии, а из-под земли били гейзеры раскаленного пара, не давая ни секунды покоя и заставляя постоянно напрягать слабеющую защиту.

— Тяжеловато? — поинтересовался я, появляясь над ним.

Он скосил на меня налитый кровью глаз, в котором читалась смесь боли и недоумения.

— Как… как ты это делаешь? — прохрипел он. — Моя аура… она должна останавливать все… замедлять время…

— Твоя аура бессильна против физики, которую я здесь настроил, — я присел на корточки рядом с его головой. — Ты привык, что все замирает вокруг тебя, что мир останавливается по твоему желанию. А здесь мир движется, и он движется прямо по тебе.

Я щелкнул пальцами, и гравитация усилилась еще немного. Камень под богом с треском лопнул, он взвыл, когда его ребра начали прогибаться под чудовищным давлением.

— Я отдам все! — задыхаясь, просипел он. — Энергию! Артефакты! Только выпусти!

— Разумный подход, — кивнул я. — Лежи здесь и думай о своем поведении. Я скоро вернусь за оплатой.

Третий нарушитель оказался в ледяной тундре. Бог Жадности, тощий и юркий тип с множеством рук, которыми он привык хватать все, что плохо лежит, сейчас выглядел как замерзшая ветка. Ему пришлось туго в мире, где холод вымораживал саму божественную суть, а ледяной ветер сдирал слои защиты.

Главная проблема для него заключалась в том, что здесь ничего не было. Белая, бесконечная пустота. Ему нечего было украсть, нечего присвоить, чтобы подпитать свою силу. Он бежал по снегу, оставляя за собой золотой след — его сила вытекала из него, замерзая на лету драгоценными каплями, которые тут же исчезали в сугробах.

Я нашел его замерзшим, дрожащим, сбившимся в комок за ледяным валуном. Его многорукое тело тряслось, зубы выбивали дробь.

— Прохладно сегодня, не правда ли? — спросил я, нависая над ним.

Он поднял на меня взгляд, полный отчаяния.

— Выпусти… — его голос был едва слышен из-за ветра. — Я… я замерзаю… Я пуст…

— Ты хотел сожрать мой Домен, — я посмотрел на него равнодушно. — А теперь сам стал едой для холода. Весьма поучительная история.

Я собрал их всех на центральной поляне перед хижиной, деактивировав ловушки в зонах. Трое богов, жалких, сломленных, лишенных былого величия, сидели на траве. Владыка Увядания трясся от ожогов и укусов, его лохмотья дымились. Бог Застоя едва мог стоять на ногах после чудовищной перегрузки, его мышцы сводило судорогой. Бог Жадности был синим от холода, его многочисленные руки бессильно висели вдоль тела.

— Итак, — я сел в свое любимое кресло на веранде. Тень улегся у ног, положив морду на лапы, но продолжал следить за пленниками желтыми глазами. — Вы пришли в мой дом. Вы пытались украсть то, что принадлежит мне. И в итоге проиграли.

Они молчали, боясь сказать лишнее слово, понимая, что их судьба висит на волоске.

— Я мог бы убить вас, — продолжил я, доставая Клятвопреступника из ножен. Черный клинок зазвенел, чувствуя страх богов, и на его поверхности пробежали золотистые искры. — Стереть из бытия. Поглотить вашу силу, как вы хотели поглотить мою. Это было бы справедливо.

Их лица побелели еще сильнее, они сжались, ожидая удара.

— Но я не такой жадный, как вы. И мне лень возиться с трупами богов — уверен, они слишком много фонят при разложении, портят экологию моего мира.

Я протянул руку ладонью вверх.

— Выкладывайте все, что у вас есть. Накопленная энергия, редкие ресурсы, знания, артефакты. Все, что вы награбили за свои долгие жизни. И тогда, возможно, я позволю вам уползти отсюда.

Они не спорили. Они безропотно отдавали все, что имели, лишь бы спасти свои жалкие жизни. Сферы с концентрированной верой, древние свитки с запретными знаниями, артефакты, которые они копили веками, — все это ложилось на траву передо мной. Гора добычи росла, сверкая и переливаясь магическим светом.

Когда они опустели окончательно, став похожими на прозрачные тени самих себя, я махнул рукой в сторону ворот.

— Проваливайте. И передайте остальным: Домен Меча закрыт для паразитов. Следующий, кто сунется без приглашения, станет удобрением для моего леса. Я слов на ветер не бросаю.

Я открыл портал и вышвырнул их наружу пинками, наблюдая, как они исчезают в вихре перехода.

* * *

Вечер я провел в кабинете особняка в Доминусе, разбирая богатые трофеи. Хлоя сидела напротив, внимательно слушая мой рассказ, и в ее фиолетовых глазах горел холодный, рассудительный огонь. Она перебирала артефакты, оценивая их стоимость и полезность для нашего дела.

— Ты отпустил их, — сказала она утвердительно, откладывая в сторону кристалл памяти. — Ты унизил их, обобрал до нитки, но оставил жизнь.

— Они больше не представляют угрозы, — я пожал плечами, вертя в руках сферу с чистой маной. — Они пусты. Им понадобятся столетия, чтобы восстановиться и снова стать опасными.

— Ты ошибаешься, Дарион, — голос Хлои стал жестким, в нем прозвучали нотки голоса Немезиды. — Моя богиня шепчет мне. Она знает их породу лучше, чем кто-либо. Унижение для таких сущностей хуже смерти. Оно рождает ненависть, которая питает их быстрее любой веры. Они найдут способ восстановиться за счет других.

Она наклонилась вперед, опираясь руками о стол.

— Они не остановятся. Они залижут раны, найдут союзников среди таких же отбросов, продадут остатки своей души кому угодно, хоть даже тому же Феррусу, лишь бы отомстить. Они вернутся. И ударят в спину, когда ты будешь меньше всего этого ждать. Ударят по твоим друзьям, по твоему клану.

Я посмотрел на нее. Хлоя говорила вещи, которые я и сам подозревал, но отмахивался от них, не желая тратить время на «мелочевку» и считая, что урок был достаточно суровым.

— Ты предлагаешь добить их?

— Я предлагаю превентивный удар, — она выпрямилась. — Не жди, пока они вернутся. Иди к ним. В их домены. Пока они слабы, пока они напуганы. Уничтожь их дома. Сломай их фундамент. Сделай так, чтобы у них не осталось места, куда можно вернуться, и силы, чтобы навредить.

— Ты жестока, Хлоя. Они же маленькие божки, тебе их не жалко?

— Я справедлива, — отрезала она. — Справедливость бывает жестокой, когда речь идет