– Что ты передо мной оправдываешься.

– Я не перед тобой. Я перед собой.

– Ну скажи себе: я не санитар в дурдоме. Найми санитара, как нормальные люди.

– Санитара… А Даше я что скажу? Что наши жизни не интегрируются? Вот тебе санитар, живи вместо меня с санитаром? Вот как мне быть? Я с Настюшей не могу, и без Даши не могу, хоть вешайся! Знаешь, сколько я в интернете прочел про этот Клеймер, сколько медицинских сайтов обнюхал! Никто не знает, как лечить! И вдруг я нашел врача, который знает! Он сказал, точно лечат в Германии! Но операция будет стоить…

– Не дам я тебе денег. Ты дурак, Леша. И проблемы твои дурацкие. Деньги тебе не помогут. Таким, как ты, нельзя давать деньги.

Я пошел к двери, а Генка все смотрел в свой камин. Похоже, камин был и правда ненастоящий.

– Стоп! – сказал Генка, когда я уже надел ботинки.

Он вдруг открыл шкаф и достал темно-синий пиджак, ностальгически смахивавший на нашу школьную форму, только пуговицы здесь были золотые.

– А ну-ка примерь!

– Ты издеваешься?

– Примерь, я сказал.

Я влез в пиджак – он оказался ровно моего размера. Генка удовлетворенно кивнул и бросил мне в руки штаны, рубашку и галстук. А сам ушел наверх и минут через пять вынес коробку ботинок. Он вручил ее мне, я вытряхнул ее на пол, но вместо ботинок высыпалась кучка долларов.

– Двадцать, я ровно отсчитал, не пересчитывай, – сказал Генка. – Ты, Леша, в нужное время попал.

Я с изумлением смотрел на него.

– Сейчас мы тебя пострижем, – сказал он, – и завтра поедешь в институт на Балаклавке. Я там еще никогда не был. Скажешь, в отдел Сергея Лавровича Щукина. Тебе сделают процедуру, исследование. Только не снимай с лица медицинскую маску. Все. А дальше к ним буду ездить я сам. На проходной покажешь это.

Генка протянул мне гербовую бумагу, похожую на школьную грамоту. В центре был крупно распечатан кьюар-код. Прямо на нем стояла печать с гербом и размашистая подпись. Сверху значилось «Самохин Геннадий Иванович», а в заголовке золотыми буквами было напечатано загадочное «ГУПФСБ УСБ ТСП/ИП УДП».

– Что такое УСБ? – спросил я.

Генка посмотрел на меня с сожалением.

– Управление собственной безопасности.

– А что такое УДП?

– Управление делами президента. Никогда не задавай таких вопросов. Понял?

– Да.

– Не да, а так точно. Так точно – или никак нет. Веди себя гордо, спину выпрями. Говори мало, слушай много. Всех называй вежливо по имени-отчеству. Но таким тоном, будто мысленно добавляешь «сука ты такая». У нас так принято. Понял?

– Так точно.

– Вопросы есть?

– А чего ты сам не едешь? – Я сел на корточки и принялся собирать доллары в коробку.

– Я боюсь. А ты не бойся. Мое ведомство не посылает своих майоров туда, где опасно. Но мне нахер не нужны эксперименты на мозге. А у тебя, Леша, мозга нет, тебе нужны деньги. Если все сделаешь правильно, деньги можешь не возвращать. Хотя… Или ладно, я еще подумаю. Все понятно?

– Так точно, Геннадий Иванович, сука ты такая…

– Во! – обрадовался Генка и хлопнул меня по плечу. – И спину держи прямо – ты больше не информатик, ты майор! Коробку отдай мне пока. Заедешь за ней послезавтра, пусть мотивирует.

ГЛАВА 2

На улице Балаклавке

В метро по дороге на Балаклавку я гуглил Сергея Лавровича Щукина, но нашел только одну лекцию на ютубе, загруженную пятнадцать лет назад. Молодой преподаватель с курчавыми волосами читал в обшарпанной аудитории курс студентам, сидевшим где-то за кадром.

«Маклиновская концепция, – говорил он буднично, – выделяет рептильный мозг, лимбический и неокортекс. Это три этажа, которые природа миллионы лет достраивала один над другим. Чтоб вы понимали, конструктор изобрел велосипед. Потом добавил мотор – и получился мотоцикл. Потом добавил еще колес, крышу над головой, магнитолу – получился автомобиль. Но колеса и мотор никуда не делись. Древний мозг хорошо работал у рептилий: в нем все инстинкты, необходимые для выживания. У человека он тоже продолжает работать, но передает сигналы на верхний этаж. В рамках нашего курса нас интересуют даже не рефлексы, а речь. Принцип здесь тот же: речь человека возникла не в один день. У рептильного мозга тоже был свой язык: лягушки квакают… Что вы сказали? – Лектор уставился куда-то поверх камеры. – Да, не рептилии, земноводные, но рептильный мозг такой же. Лягушки квакают. Что это значит – ква? Это может быть крик боли, предупреждение об опасности, приглашение к спариванию – но это уже язык, обмен информацией. Дальше эволюция языка надстраивалась на этом движке. Когда собака издает звуки, она выражает боль, радость, преданность, угрозу – у нее уже не рептильный, а более сложный лимбический язык. И когда наши пещерные предки учились говорить, их первые слова выражали самые простые мысли и чувства. Примитивные, но честные. Собака не умеет хитрить в языке. Она может хитрить в поведении – притворяться атакующей. Но даже в игре собака не сможет изобразить звук реальной атаки или боли. Все метафоры и маскировки смыслов – это наша надстройка неокортекса. Пещерные люди не могли сказать: „Я вас услышал“ – в нашем современном смысле. Рептильный мозг сообщает: „Мне неприятно“. Лимбический добавляет: „Неприятно, отвали от меня“. А неокортекс расширяет смысл: „Мне неприятно, отвали, я тебя слушал некоторое время, и это максимум, чего ты заслуживаешь“. Но вместо этого мозг произносит: „Я тебя услышал“. А мы безошибочно считываем „отвали“, понимая, что это и есть цель высказывания. Но даже самый совершенный компьютер в мире – мозг собеседника – не всегда способен услышать цель высказывания. Тем более что неокортекс часто считает ее неприемлемой и прячет даже от самого себя. Чтоб вы понимали, – лектор сделал многозначительную паузу, – если бы мне удалось отключить речевые зоны от неокортекса и подключить их напрямую к глубинному мозгу, я бы оказался в мире первобытных людей и слышал не то, что мне сказал ваш неокортекс, а то, что хотел сказать лимбический мозг, а если повезет – то даже рептильный. Я бы слышал напрямую цель высказывания: те эмоции, тот запускающий импульс, который заставил ваше тело открыть рот и напрячь гортань, чтобы издать какие-то звуки, не нужные ни для чего другого…»

Институт на Балаклавке оказался не учебным, как я почему-то решил. Пятиэтажное бетонное здание с редкими окнами напоминало телефонную станцию советских времен, окруженную высоченным забором с многослойной колючей проволокой. В будке у ворот меня остановил дежурный, спросил, по какому