с тем, что все полки вернули в Великий Новгород, и в несколько дней весь этот старинный город заполнился солдатами и офицерами, а в предместьях даже выстроили основательную слободу, названную, естественно, солдатской. Шутка ли, два десятка полков с Турецкой кампании да плюс к тому вся Добровольческая армия в полном составе. Кроме того, к нам, добровольцам, едва не каждый день прибывали всё новые пополнения. Из Сухопутного корпуса рвались вчерашние кадеты, не желающие дожидаться распределения в иные полки, отставные офицеры писали прошения в Военную коллегию о восстановлении, даже штатские, правда, в основном романтически настроенная молодёжь, уже безо всяких прошений приезжали к нам. С последними поступали крайне жестко, но поучительно. Если они никакого опыта обращения с оружием не имели, а попадались среди них и бывалые охотники, владеющие штуцером не хуже егерей, то назначали таких в нестроевые. И большая часть таких вот восторженных и глупых бежала из армии после пары дней ухода за лошадьми и работы на складах. Иные же оставались, пополняя ряды не только боевых частей, но и на тех же складах, находя своё призвание среди мушкетных пирамид и бочек с подковами. Самым показательным был пример помещика Тамбовской губернии, Игнатия Подвойтова, прибывшего на службу с десятью лучшими охотниками из своего лесного имения, над которыми его поставили начальником. И уже спустя две недели он прославил своё имя, приведя из разведки двух пугачёвских комиссаров, агитирующих крестьян на одном из хуторов Московской губернии.

– Для чего нас отозвали в Новгород, – сетовал Михельсон. – Говорили, война начинается, а где она – та война? Сидим в городе, Рождества Христова ждём. Этак просидим до самой Пасхи, покуда выступим.

– Если зима будет снежная, – предположил я, – то возможно и в январе-феврале повоюем.

– Зимою воевать скверное дело, – покачал головой Иван Иванович, – особенно нам, коннице. Видел лошадиные ноги после двух часов скачки по насту? После этого на них воевать невозможно, спотыкаются и кричат, словно люди, от боли. Вот то-то же, поручик, а вы говорите, снежная зима – можно повоевать.

– Но ведь и ждать нельзя больше, – мрачно заметил Коренин. – Мы тут торчим, нянчимся с этими кадетами да вчерашними коллежскими регистраторами и купеческими детишками. А в это время к Пугачёву едва не каждый день идут обозы с орудиями и целый полки из вчерашней черни.

– До снега воевать, всё одно, нельзя, – возразил ему Холод. – Обозы потонут в грязи, армия будет проходить не больше пяти вёрст в день, а до Москвы отсюда сотни три. Со всеми проволочка выходит, что тащиться туда армия будет месяца два, и воевать с бунтовщиками придётся, так или иначе, по снегу.

– А с чего вы взяли, ротмистр, что бунтовщики в городе сидеть станут? – спросил у него я. – Ведь в таком случае они окажутся в том же мешке, что поляки в шестьсот двенадцатом.

– Выступить-то они выступят, – согласился Холод, – да недалеко. Людей и коней не заморят, как мы, долгим маршем по распутице, встанут да хотя бы на том же Девичьем поле, и будет у нас с ними жестокая баталия. Куда там Кунерсдорфу с Цорндорфом, русские люди друг друга всегда резать горазды куда сильней, чем любого врага.

– Не думаю, что и в этом случае они с нами справиться сумеют, – покачал головой я. – Нас больше и солдаты лучше обучены, мы в любом случае разобьём бунтовщиков.

– Это верно, поручик, – кивнул Холод, – вот только что останется от двадцати полков и нашей Добровольческой? Не много. А что есть страна без армии? Наше счастье, что Семилетняя не так давно по Европам прокатилась, у Франции, Пруссии, Австрии, друзей наших заклятых армий после неё можно сказать, что и не осталось вовсе. А не то дождались бы интервенции, почище польской.

– Оно и сейчас готовятся, – мрачно заявил Салтыков. – Войска, что не на войну с Пугачёвым направили, перебрасывают к границам. Особенно, в Польшу, где новые конфедераты, вроде бы головы поднимать начинают.

– Этим только того и надо, – согласился с ним Ваньшин. – Как от них чуть отвернёшься, так они тут как тут, готовы в спину нож вонзить.

– Били псякрев раньше, – отмахнулся Коренин, – побьём и ещё. Главное, сейчас самозванца одолеть, а там можно и конфедератами заняться.

Тут за окнами офицерского собрания нашего полка, которым служил особняк какого-то дворянина, совершенно разорившегося из-за войны, особняк этот был конфискован в казну и передан нашему полку под собрание и офицерские квартиры. Особняк был отменно хорош. Всем командирам эскадронов перепало по большой комнате с маленькой клетушкой для личной прислуги, командирам взводов – несколько меньшие, скорее всего, детские, унтера же обитали в людских. Добровольцы-драгуны жили неподалёку в большом гостином доме, конфискованном в казну у того же разорившегося дворянина

С недавних пор стрельба на улицах стала привычна всем. Полиция и агенты Тайной канцелярии едва ли не ежедневно ловили пугачёвских шпионов – реальных или мнимых, никто толком не знал, – да и обычные бандиты, заметив, что все более заняты охотой за вражескими разведчиками, сильно расслабились и позволяли себе куда больше, чем в обычное время. На нас, офицеров, они нападать опасались – можно было и палашом или, к примеру, саблей получить, мы-то с ними не церемонились. С другой же стороны, убийство, либо причинения вреда солдату или, тем более, офицеру в военное время каралось не рваными ноздрями, плетьми и Сибирью, но смертью долгой и жестокой. Не до обещаний государыни сейчас, когда такая война идёт. Да и не вешали воров, убийц и насильников, а насмерть запарывали, приговаривая их к сотнями и тысячам плетей. И часто бывало, что в приговорах количество их записывалось уже после смерти преступника, так сказать, по факту, на каком ударе умер, столько и положено было. Жестоко, но эффективно, и завета императрицы не нарушает ни в чём, кто же виноват, что приговорённый умер, не вынеся наказания. Такое ведь и при Елизавете Петровне бывало не раз и не два.

В общем, мы даже не оглянулись на выстрелы. Однако когда стекло в окне, как раз напротив нашего стола, было пробито пулей, сидеть более мы не могли. Все повскакали, схватились за оружие. А по улице нёсся конный патруль с палашами наголо. На разбитой подковами деревянной мостовой лежали три человека одетых мещанами, но все при тесаках и пистолетах.

– Снова диверсантов поймали, – не нужды сказал Коренин. – Опять что-то, сволочи, взорвать