не изменились из-за войны. Медем ответил: они считают свои теперешние воззрения прежними; и так как все каницы не могут выйти из общества Kаниц, единственное, что остается, – мой выход. Это я как демократ, уважающий волю большинства, должен принять. Он считает противоречие между моими и их воззрениями непреодолимым в обозримое время. Возможно, через 30 лет они увидят, что были неправы; но сейчас еще верят, что правы. Я сказал, что, как мне кажется, противоречие не настолько непреодолимо, и прочел им части германской записки по гарантийному пакту от июля 1924 года, подписанной также Kриге, Хёцшем и Kалем, и резолюцию патриотических союзов и «Стального шлема» от XXX[522], где целью ставится полное примирение с Францией. Этим они были, собственно, повержены; дальнейшее – лишь отговорки. Медем как хороший адвокат не смутился: это ведь, вероятно, скорее теоретические соображения и дедукции юристов для пропагандистских целей… Да и он не может представить, чтобы он или любой каниц когда-либо нашел мост к господину фон Герлаху, а я с ним политически связан. На этом дискуссия закончилась, и я удалился. Они хотят от меня избавиться во что бы то ни стало, потому что я порчу им фронт и они боятся померанских юнкеров, которые их притесняют и не слушают никаких разумных доводов.

Берлин. 20 февраля 1926. Суббота

Винтерфельдт позвонил мне утром: мое вчерашнее выступление произвело вполне благоприятное впечатление, но всё же осталось пожелание, чтобы я вышел добровольно. Однако принуждать меня они не хотели, и Шенк заявил, что, если дело будет рассматриваться на общем собрании, он проголосует за меня. Только Kракер яростно нападал на меня; но он глупый негодяй: это все знают. Я договорился, что вечером дам Винтерфельдту устный ответ. – На завтрак ко мне пришли Kройтер (друг Вирта), Георг Бернхард и фрау Гильфердинг. Гильфердинг еще лежит с гриппом. – Вечером в семь у Винтерфельдта. Я сказал ему, что решил выйти, потому что не хочу никому навязываться и не хочу портить им дело. Но по-прежнему считаю досадной ошибкой разрыв немногих еще существующих связей между левыми и правыми в Германии. Винтерфельдт с этим согласился; сказал, что в правлении обсуждалось, не может ли оно предложить мне выйти из Лиги защиты прав человека и затем остаться среди каницев; но этот путь сразу был признан неприемлемым, потому что тогда они оказали бы на меня политическое давление. Я сказал: каницы не могли бы поставить такое условие, и я бы его не принял. Винтерфельдт еще раз оправдал поведение правления присутствием диких людей из Задней Померании[523], которые не слушают доводы разума. В остальном он надеется, что из-за этого моего шага общественные связи между ним и мной не разорвутся. Он служил лишь посредником и полагает, что действовал и в моих интересах. Он хотел бы попросить меня впредь участвовать в его маленьких кружках. Планирует, так сказать, демонстративно приглашать, чтобы показать свою личную позицию в этом деле. Я сказал, что не вижу ни малейшего основания отклонять его приглашения. Я тоже при случае приглашу его к себе.

Вечером большой обед у Швабахов; 30–40 человек. Я сидел между Маргиттой Изенбург (урожденной Дёнхофф) и фрау фон Штумм (урожденной Бер). Фрау фон Штумм высказала длинную череду жалоб на план Дауэса, Локарно и т. д. Маргитта Изенбург описала материальное положение, в котором она и ее родственники Изенбурги находятся. Только она сама (Вехтерсбахи) еще пребывает в сносных условиях, благодаря своей фаянсовой фабрике. Сельское хозяйство больше ничего не приносит; и Бюдингены[524] поэтому совсем бедны. Странно, что Kюльман и Вильгельм Штумм, смертельные враги, были там оба. Я даже видел, как они стоят и разговаривают друг с другом. После ужина танцевали; еще пришли принц-регент Нидерландов, толстая буржуазная фигура, и принц Август Вильгельм, который сильно постарел, выглядит очень по-еврейски и совсем не как Гогенцоллерн, а скорее как заведующий отделом у Вертхайма[525]. Мы долго разговаривали с баронессой фон дер Хейдт, урожденной Швабах, о Тессине, где они купили Монте Верита[526]. Она тесно дружит с Андре Жерменом.

Потом [пошел] на костюмированный бал в Немецком театре, где бродил с Еленой, некой миссис Моурер (корреспонденткой Chicago Tribune), [Рихардом] Герцем, Михаэлисом, Гёртцем, Гузеком, Маршаллами. Всё довольно неудачно и скучно, публика почти исключительно еврейская и некрасивая на вид, за исключением нескольких очаровательных мило одетых девушек. [Также были] Лансхофф, Жозефина Бейкер и Франческо Мендельсон в маске черного Мефисто. В 3 часа Франческо станцевал фокстрот со старой, семидесятилетней толстой фрау Файст под всеобщее веселье на сцене Немецкого театра. Затем довольно бурная вакханалия с Лансхофф, Бейкер и некоторыми другими, в которой участвовала и фрау Файст, астматически пыхтя. Бейкер за нашим столом. У Елены был розовый парик, который прелестно сочетался с ее голубыми глазами. После четырех домой. Но le jeu ne valait pas la chandelle [игра не стоила свеч].

Берлин. 21 февраля 1926. Воскресенье

Вечером на оперетте Легара Паганини в Художественном театре. Посредственный вторичный материал.

Берлин. 22 февраля 1926. Понедельник

Днем с Kвидде в Обществе мира обсуждали ходатайство Kартеля мира относительно немецкого закона о меньшинствах. Чай у графини Зирсторпф (урожденной Штумм), у которой был день рождения, в «Адлоне». [Там была] Эльза Брендстрём, которая во время и после войны была провидением для наших военнопленных в России и Сибири. Внешне поразительно милая, благородная, стройная блондинка: северная Жанна д’Арк. Совершенно незамысловатая, но сильная. Потрясающий пример того, чего может достичь простой человек с доброй волей, мужеством и тактом. Для сотен тысяч [людей] она на протяжении нескольких лет была единственным человеком. Подлинная героиня. Она произвела на меня то же глубоко взволновавшее впечатление, что и Нансен. Прекрасные, ясные голубые глаза, немного тяжелый волевой нос, узкое благородное лицо, простота тона, как будто всё само собой разумеется. Пять с половиной лет она была в Сибири, два года полностью отрезана от семьи и каких-либо вестей, тяжело болела сыпным тифом и потом снова работала дальше, дважды была приговорена к смерти как шпионка и всё еще так проста, так полна доброты, как в первый день, и так же прекрасна, как графиня на балу. Такие люди, в которых сила становится добротой и всё же остается силой, – подлинные сверхчеловеки. Не то, что она спасла жизнь тысячам, а то, что она спасла их веру в человечество, – вот что глубоко трогает в ней. Она рассказывала: однажды получила известие, что ее отец смертельно болен; могла бы вернуться, но осталась, так как у ее отца было бы всё, что только возможно, в смысле помощи, а здесь, вокруг нее, тысячи потеряли бы последнюю надежду, если бы она уехала. И ее отец был спасен, как чудом. Kогда она приехала