– Я же писал ей, чтоб отправила нас Самозванца воевать, или хотя бы меня одного. Да я б тех бунтовщиков узлом завязал!

Тут вошли несколько слуг с парадным генеральским мундиром на руках и внушительной коробочкой орденов, принадлежащих Алексею Орлову. Брат его, к слову, также был в мундире генерал-адъютанта, а награды его ждали своего часа в такой же коробочке, украшенной двуглавым орлом, лежащей, верно, в его парадном выезде, что стоял сейчас у крыльца дома его младшего брата. Быстро одевшись, почти без помощи слуг, Алексей велел нести его награды туда же, в братнин выезд, а сам, по привычке оправив шпагу, будто не к императрице шёл, а бой или на дуэль, зашагал следом за братом.

Они разместились в просторном выезде и возница, лихо щёлкнув кнутом над спинами коней, направил его к Ораниенбауму, где тогда располагался двор императрицы. Екатерина пребывала печали по случаю разгрома армии Панина и мало кто, кроме самых верных слуг и камеристок рисковал подходить к ней. Иностранные послы воздерживались от визитов в Ораниенбаум, ожидая ответов на письма, отосланные на родину. Князь Потёмкин был отправлен высочайшим повелением в Малороссию, подавлять там волнения Запорожской сечи, а, по сути, уничтожать эту чубатую вольницу на корню. Любовник, которого тщательно отобрал для неё князь, боялся и близко подходить к «милой госпоже», как звал он государыню в интимной обстановке. Он, не без резонов, опасался, что гнев государыни на светлейшего падёт и на его голову. Граф Панин также сидел дома, помня обещание государыни, высказанное в гневе, но всё же, отправить его вослед брату на Камчатку. В вечную ссылку. Так что лучшей обстановки для приезда графов Орловых придумать было невозможно.

– А вот и вы, братья, – сказала им Екатерина после того, как громогласный церемониймейстер прокричал имена и титулы Орловых, трижды стукнув жезлом, помнящим ещё подлинного Петра III, об пол. – Что-то давно не заглядывали ко мне, друзья сердешные.

Сколько намёков таилось в одной этой фразе стареющей интриганки, сжившей со свету собственного супруга. Но лейтмотивом звучало: не приезжали вы ко мне, от двора отлучённые, немилые мне, и ещё сто лет не приезжали бы. Однако Григорий Орлов посмел едва ли не в открытую воспротивиться сему скрытому, хотя и не слишком хорошо, предложению императрицы убираться прочь.

– Государыня, – склонил голову гордый граф, прижимая к груди расшитую золотом треуголку. На более неформальное обращение он не решился. – Государыня, – повторил он более проникновенным тоном, – не могли усидеть дома, когда такие дела в Отчизне делаются. Самозванец и вор, именем вашего супруга почившего прикрывшийся, Москву занял, чернь к нему со всей страны стремиться, соседи наши только и мечтают, чтобы оторвать от земли русской кусок пожирнее – и в это время ни един слуга твой, государыня, от службы удалиться не может. Если он, конечно, на самом деле верный слуга, а не только сказывается таковым.

– Вот за что я всегда любила тебя, Григорий, – сказала, оттаивая сердцем, императрица, – так это за то, что всегда умеешь красно говорить.

– Слово с делом, государыня, у меня никогда не расходятся, – щёлкнул каблуками ботфорт Григорий Орлов. – Вот где нынче Григорий Потёмкин, князь светлейший? Где Никита Панин? Где брат его? Кто дома сидит да больным сказывается, чуть что, кто Малороссии, а кто и вовсе на Камчатку коня настропалил. И это верные слуги, государыня? Что бросили тебя с такой день.

– Светлейшего я сама к хохлам отправила, прочь с глаз моих, пока зла я на него, – возразила ему Екатерина, однако по самомалейшему тону голоса Орлов понял, что начинает одерживать верх. – А Паниным, и вправду, лучше мне на глаза не показываться. Пётр – вольтерьянец, но честный и достойный человек оказался, раз сам в отставку подал да на Камчатку удалился.

– Вот именно, государыня, – продолжал натиск Григорий. – Ты новых своих фаворитов отставила, так вспомни о былых, что верно служили тебе.

– Как при Чесме! – решив всё же вставить своё слово в разговор, как на параде гаркнул Алексей Орлов.

– В Фокшанах же оба подвели меня, – напомнила ничего не забывающая императрица.

– Да кто ж виноват, что турок, хоть и бит был, да столь упёрся, как, прости, государыня, за грубое слово, баран в новые ворота! – вспылил Алексей, и Григорий сжал пальцами треуголку, превращая её в фетровый ком, прижав груди, разорвав об острые края орденов, надетых непосредственно перед входом в Ораниенбаум. Однако на сей раз, он сумел обратить вспышку брата себе на пользу.

– Ведь мы и не с дипломатической миссией к Самозванцу ходить просим, но воевать против него желаем, – сказал он.

– В драке-то брат твой, Григорий, хорош, – улыбнулась Екатерина. – Но вот ты сам чего можешь в войне против marquis Pugachev мне предложить, разве только экономию свою.

– В войне, государыня, – легко нашёлся Григорий Орлов, – экономия, иной час, важней отваги бывает. Как во врага стрелять, если пуль и пороха нет? Как в штыки на него ходить, ежели самих штыков в недостатке? Про артиллерию я и вовсе упоминать не стану.

– Так, значит, желаете попытать военного счастья там, где Панин и светлейший князь Потёмкин потерпели поражение препозорное? – поинтересовалась у братьев Екатерина, но больше для виду, было понятно, что решение императрица уже приняла.

– Токмо послужить тебе, государыня, желаем! – снова гаркнул, как на плацу, Алексей Орлов.

– Вот и послужите, – сказала Екатерина. – Тебя, Алексей, назначаю главнокомандующим новым, вместо Панина, а ты, Григорий, при нём генерал-кригскомиссаром по снабжению. Покажите мне свою отвагу, вкупе с экономией.

Уже в выезде, немного успокоившись, Григорий Орлов сделал несколько глотков из припрятанной в специальном ящике бутылки с вином, передал её брату и сказал:

– Ну ты даёшь, Алехан. Как грянул ты про турка, да про Фокшаны, тут думал и конец нам. Придётся бегом бежать из Петербурга.

– Да ведь так оно и было! – вскричал простоватый генерал-аншеф. – Мы им одно, они – другое. Мы новые предложения, а они – на прежних стоят, как ни в чём не бывало.

– А то я этого не сам не ведаю, Алехан, – отмахнулся новоявленный генерал-кригскомиссар. – Но для чего ты императрице нашей неудачей-то в нос ткнул, будто, прости Господи, дерьмом? Я уж думал, как начались мы, тут же и кончимся. Ну да ладно, – сменил он тему, – всё что ни делается, всё – к лучшему. Теперь нам надо подумать, кто