Я разыскал в архивных папках краткие сведения о дальнейшей службе Бахтина. Он командовал дивизионами подлодок на Балтике, на Черном море, преподавал в Морской академии, каковую сам окончил в двадцать шестом.

Но в двадцать седьмом году…

Тут по окнам комнаты, в которой я сидел над пухлым томом архивных листов, будто гигантским бичом ударили. Снежный заряд сорвался с хмурых небес – да какой сильный! Стекла задрожали, зазвенели под натиском метели. Потемнело.

Я зажег настольную лампу и продолжил чтение.

Постановлением ОГПУ от 28 февраля 1927 года изъято двадцать два человека «за участие в контрреволюционной монархической организации на МСБМ» («Морские силы Балтийского моря»). Приговорены на десять лет лагерей семь командиров из бывших офицеров, на пять лет – восемь командиров… Стоп! Взгляд, скользивший по колонкам незнакомых фамилий, упирается в знакомую: Бахтин А. Н.

Да вы что, чекисты-гэпэушники, охренели?! На десятом году советской власти лепите «контру», мифический «монархизм» командиру знаменитой «Пантеры»… Отобрали у него орден Красного Знамени…

Продолжаю копаться в документах, в выцветшей корявой машинописи. И нахожу – ага, в 1929-м Бахтин досрочно освобожден… в 1931-м он умер в Ленинграде, похоронен на Смоленском кладбище.

Метель бесновалась и через час, когда я, сдав том с документами, вышел из Центрального архива ВМФ и направился на станцию Гатчина. Идти было трудно, трудно. Не только оттого, что снег бил в лицо. Как вселилось в меня странное беспокойное чувство, когда началась метель, так и не отпускало. Будто произошло что-то нехорошее…

Знаете, вдруг захотелось перекреститься, чтоб отвести от Раи беду… только бы не с ней случилось что-то… силы небесные, только бы не с ней!

Меня обогнали несколько девушек, их, быстроногих, будто метель несла, подгоняла. Они и на станции, в ожидании электрички, оказались по соседству со мной, говорили все разом и смеялись – им ведь, девицам, всегда весело. Долетали обрывки их разговоров: «Остроносые, цвет кремовый, потрясный… у чувака улыбка как у кретина, а ты с ним обжималась… Дударь ремонт машин открыл, сечет мильон в день… да не обжималась я, просто он полез…» И беспрерывно «ха-ха-ха»…

Электричка хоть и с опозданием, но пришла и повезла нас в Ленинград – то есть в Санкт-Петербург – сквозь неутихающую метель. От вокзала до дома ехал долго: троллейбусы ожидали, пока снегоуборочные машины расчищали дорогу. Я изнемогал от беспокойства.

Наконец доехал. Отряхнул пальто и шапку от снега, вошел в квартиру – и услышал тонкий и будто жалобный звук пианино. Уф, ну все в порядке. Я скинул ботинки, сунул захолодавшие ноги в домашники.

Рая, оборвав игру, вошла в переднюю.

– Я заждалась тебя. Почему так поздно?

– Ты же видишь, какой снегопад. Троллейбусы еле тащатся.

Мы сели обедать. В кухонное окно настойчиво стучалась метель. Я спросил Раю: что разучивала сегодня?

– «Маргаритки», – сказала она.

– А что это?

– Этюд Рахманинова. Прелестная вещь. Задумчивая и нежная. Но мне не дается, – добавила она.

Последнее время Раю, когда-то в детстве учившуюся игре на фортепиано, снова потянуло к музыке. То есть к музыке ее всегда тянуло, а теперь – к музицированию. Пианино, чудом уцелевшее в блокаду, было изрядно расстроено, но где теперь найдешь настройщика, да и, наверное, очень дорого это (а у нас, как и у всей России, гиперинфляция сожрала имевшиеся сбережения).

– Ну ничего, – говорю. – Сегодня не далась, завтра дастся.

– Нет, – качнула Рая головой. – Я бездарна. Всю одаренность в нашей семье Оська забрал.

И тут зазвонил телефон. Я потянулся, снял трубку.

– Вадим Львович, – услышал быстрый напористый голос, – это Андрей. Сейчас позвонили из больницы, номер не расслышал, туда привезли Галину Кареновну, она разбилась в дэтэпэ…

– Она жива?! – крикнул я.

– Нет, погибла… при столкновении… опознали по номеру машины… звонят, адрес дали… приехать в морг для опознания…

Каждое слово – как удар по черепу…

– Да-да, поеду с тобой. Ты Люсе сообщил?

Люся на днях улетела в Лиссабон: переводческие дела.

– Пытаюсь дозвониться до главпочтамта, дать телеграмму по телефону. Вы будьте готовы, зайду за вами.

Я положил трубку.

– Галя погибла? – Рая сжимала щеки ладонями. – Что случилось?

– Автокатастрофа.

– Боже мой…

– Мы с Андреем поедем в морг. Для опознания.

– Я тоже поеду.

– Нет. Ты не сможешь пройти по сугробам.

Вскоре Андрей пришел – в дубленке, в синей вязаной шапочке с многократно повторенным по обводу словом «ski», – и мы отправились к станции метро «Василеостровская». Мело, как мне показалось, еще сильнее, чем днем.

В вагоне метро было, как всегда, многолюдно. Мы стояли, держась за верхнюю трубу поручня. Андрей, склонясь к моему уху, говорил:

– Уже в третий раз она поехала к Анисимову в Ульяновку. Он ее замучил поправками. То одно не так, то другое…

Это я знал. Галина мне рассказывала, как трудно ей согласовать с Анисимовым текст интервью. Старик оказался ужасно настырным – уточнял, менял, смягчал собственные формулировки.

– А вчера, – продолжал Андрей, – ей позвонил кто-то и говорит: «Мы советуем вам прекратить возню с материалами по „ленинградскому делу“». – «Кто это – „мы“?» – спрашивает Галина Кареновна. Не отвечает, дает отбой.

– Это была угроза? – насторожился я.

– Прямой угрозы не было. «Совет прекратить»… Кому-то не хочется публикаций.

– Андрей, ты думаешь, что есть какая-то связь между этим звонком и сегодняшней…

– Думаю, что нет, но… Не знаю.

На станции «Электросила» мы вышли из метро. Метель набросилась на нас, свистя и завывая. Фонари, облепленные снегом, скудно освещали этот сумасшедший вечер. Довольно долго брели мы по окрестным переулкам в поисках больницы. Вовсе некстати влетела в голову стихотворная строка: «И нам не страшны вьюги были седой зимы…» Это же – из Плещеева, моего однофамильца, а может, пращура…

Наконец вышли к больнице. В холодном помещении морга пожилой служитель подвел нас к каталке, на которой лежало тело, накрытое простыней. И – отогнул край простыни с головы.

Лицо Галины было искажено широкой черной полосой запекшейся крови, косо идущей по лбу к левому виску. Рот был приоткрыт. Застывший крик боли, подумал я.

Нам дали подписать бумагу об опознании. Я не сразу смог прочесть официальный текст – из-за слез, подступивших к глазам.

Как же так, Галя, вы же водили машину столь осмотрительно.

Вы ехали из области, из Ульяновки, когда обрушилась метель. Не знаю, залепила ли она снегом лобовое стекло, управлялись ли дворники с его очисткой. Вы доехали до Питера, вы же умели ездить осмотрительно. А на Московском проспекте, на перекрестке, слева, с Благодатной улицы, выкатился грузовик и ударил в ваш «москвич».

Об этом мы узнали от гаишников. А те – от старой женщины по фамилии Винник. Из окна углового дома она углядела, как это произошло. Никто не видел, перекресток был пуст – все занесло густым снегом, – одна только старуха Винник, которая