на Южном обходе. Но Рома поехал привычным, старым путём, по «Спартака», по «Калинина», через Волгу. Коротким путём. На кладбище.

Аллейка была точно такой же, как и в первой моей памяти. Раз в год мы непременно приезжали сюда с родителями. А после уж и я сам. Они тогда лежали в другой части кладбища, но заходя проведать бабу Дуню я всегда доходил до них. Сегодня маршрут был обратный. На месте могил отца и мамы, серой и белой надгробных плит с родными именами, стояли равнодушно чужие кресты. Я поклонился им по привычке, как всегда делал, стоя на этом месте раньше. Будто благодаря незнакомых мне покойников за то, что именно они заняли этот участок, оставив моих жить. А ведь у этих, незнакомых, тоже были, наверное, семьи, дети…

Могила прабабки была на своём месте, и памятник над ней стоял точно так же и точно тот же. Гравировка с осы́павшейся кое-где позолотой сообщала, что Авдотья Романовна Круглова тоже здесь, как и все последние тридцать пять лет. Я остановился, глядя на дату смерти. Ту самую, что видел вчера на тетрадном листочке, который в сказочной форме принёс сказочные же богатства. Не пригодившиеся, не использованные Петелиными ни в одном из известных мне теперь прошлых. День Успения Пресвятой Богородицы, двадцать восьмое августа. Мысли об исторических параллелях, образах и знаках, что подавала мне Вселенная, или о том, что я сам хотел видеть и считать подсказками от Неё, тянулись неторопливо, вполне соответствуя пейзажу. Здесь, на старом кладбище, торопливым мыслям делать было нечего. Думалось и о том, что преставиться в такой день было для прабабки вполне ожидаемым ходом. В отличие от того автографа на протоколе собственного вскрытия. И её подарок в виде древних икон тоже наверняка имел какое-то значение, которое только предстояло разгадать. Спаситель скорее всего был добрым пожеланием. Почитаемые крестьянами больше прочих Фрол и Лавр говорили о том, что от земли и корней отрываться никак нельзя. Илья-пророк, вероятно, как-то был связан с путешествиями во времени, с его-то огненной колесницей небесной. Егорий, как звала мама Победоносца, тоже что-то означал. Только вот копья у меня не было. И колесницы тоже. А образ Богоматери остро напомнил мне ту фотку на странице Светы, где она маленькая сидела на коленях у мамы, а за ними высилась древним обережным чуром бабушка. Наверное, за каждым из нас именно так и стояли предки, не только на старых фото.

Вся эта философия и метафизика настроили меня на какой-то буддистский лад, когда ничему не удивляешься и хранишь в душе покой. Подумалось, что выйди сейчас из-за плиты с именем хозяйки чёрный кот — я и не удивлюсь. Зря так подумалось.

Когда здоровенная чёрная морда выглянула из-за памятника, моё сердце пропустило удар. Или несколько. Казалось, всё то время, пока кот выходил плавно из-за серого гранита, и я не дышал, и пульса не было. А гроза боксёров невозмутимо уселся прямо на пустую цветочницу и принялся вылизывать лапу. Переднюю. Левую.

Словно ухватившись за эту привычную, по-петелински обстоятельную, мысль, я удержался в сознании. И в своём уме. Наверное. Хоть и не полностью. Стараясь запустить такую необходимую сейчас оценочную реакцию, которая что-то «не схватывала». Как движок старой машины после долгой стоянки: стартер скрипит и кряхтит еле-еле, но толку от этого никакого, кроме риска в ноль высадить старый же аккумулятор. Результата никакого — стоим, не едем.

Да, это вполне мог быть какой угодно случайный и незнакомый кот. Возможно даже дикий. Хоть и не похож был. И именно из-за этого камня он вышел, вероятно, исключительно случайно. И так же нечаянно оказался чёрным с жёлтыми на Солнце глазами, которые прищуренными выглядели темнее. В оранжевый аж отдавали. Да, я не видел того Кащея вблизи. Опыта опознавания на очной ставке котов тоже не имел. И в кошачьей офтальмологии и прочей ветеринарии не разбирался. Но что-то, от логики и рационального мышления далёкое очень, уверяло меня — это именно он. И это настораживало ещё сильнее.

— Ну привет, что ли, Кощей. Хорошо выглядишь, — умнее ничего не придумалось.

Кот опустил руку, то есть лапу. Посмотрел на меня как-то странно. И мяукнул ещё хуже, совместив как-то «мяв» с «муром», а в конце будто кашлянув, поперхнувшись. Мне отчётливо послышалось «муа-а-а». И кхеканье в конце. Среднюю букву, как и в прошлый раз, удалось подставить самому. Да, это определённо был именно он. Других чёрных котов-матерщинников с оранжево-огненными глазами я не знал.

— Опять ты лаешься, Коша? Ну что мне с тобой делать, — раздался за спиной огорчённый вздох. Голосом, который мог принадлежать и мужчине, и женщине, любого возраста. Но принадлежал женщине.

От того, чтобы скакнуть вперёд и притаиться за могилкой, меня удержал только сидевший прямо на пути кот. Он, как говорили факты, лапой ловко бил и когти имел острые. Проверять не хотелось. Оглядываться, откровенно говоря, тоже. Но было надо. Опять это гадкое слово.

Позади меня стояла старушка в коричневом мутоновом пальто почти до земли. Из-под него выглядывали серые валенки в чёрных лаковых калошах. На голове был, кажется, вязаный мохеровый берет зелёного цвета, а на нём — тёмно-серый пуховый платок. Я такие, кажется, только в фильмах про войну видал. То, что лет ей было много, сомнений не вызывало. Но странного серо-водянистого цвета глаза смотрели не по-старчески пристально.

— Здравствуйте, Авдотья Романовна, — и снова умнее ничего не получалось выдумать.

— Эва как официально. Ну слава Богу, хоть не по званию, — проговорила она. Но не улыбнулась, не перекрестилась, не хмыкнула. Ни одной из ожидаемых и объяснимых реакций от неё не последовало. Как и слов о том, что я обознался.

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — пожал я плечами, испортив уставной ответ неуставной жестикуляцией.

— Ишь ты — Миш ты, — прищурилась она. Впервые мелькнув какими-то эмоциями на покрытом глубокими морщинами лице. — Это ж откель ты такой умный да внимательный взялся-то?

— Боюсь, что не удивлю в этом вопросе. Вернее, ответе… Вернее… Я запутался, баб Дунь, — глянул я на неё едва ли не жалобно, подняв брови домиком, как один известный ирландский киноактёр. Мне говорили, что я был на него похож в молодости. Только у него была очень располагающая, хоть и хулиганистая, улыбка. У меня же слишком долго не было никакой.

Кот за моей спиной повторил первую реплику. Я, говоря откровенно, был с ними полностью согласен: и с Кощеем, и с его определением касательно меня.

— Коша! Без «Вискаса» оставлю! Мышковать в поле будешь! — грозно сказала мёртвая