бледной, почти фарфоровой. На тыльной стороне ладони ярко выделялась чёрная окружность со странными знаками, словно сошедшими со страниц оккультной книги, пульсирующая слабым свечением. — Я ожидал тебя ближе к вечеру, когда солнце уже клонится к закату, — с лёгким любопытством произнёс он, изучая меня взглядом.

— Я просто зашла сюда, — призналась я, пожав плечами. — Дверь была открыта.

— Ах, какая досада, — протянул он с преувеличенным разочарованием. — А я-то думал, ты по мне соскучилась, не могла дождаться нашей встречи.

Самир сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию между нами. Я инстинктивно отступила, чувствуя, как напряглись мышцы.

— Ты боишься меня, — констатировал он, и в его голосе по-прежнему звучала потеха, словно моя реакция его забавляла. Он шагнул вперёд, и я снова отпрянула, словно мы танцевали какой-то странный, тревожный танец.

— Конечно, я тебя боюсь, — выдохнула я.

— Но ты боишься меня иначе, чем остальных, — заметил он задумчиво. — Я вижу, ты испытываешь к Каелу больше презрения, нежели страха. Он мог бы убить тебя так же легко, как и я, одним взмахом руки. Более того, он прямо угрожал твоей жизни, обещал расправу, а я — нет. В чём же разница между нами, помимо очевидной степени интеллекта, которая и приводит к подобному положению вещей?

Он снова приблизился, и я снова отступила, чувствуя, как учащается дыхание.

В его словах была логика, и я не могла с этим поспорить. Мне потребовалась секунда, чтобы найти причину, помимо того, что Самир был жутковат и непредсказуем.

— Ты — садист, — наконец выдала я. — Не думаю, что он таков. Он просто жесток, но не получает удовольствия от чужих страданий.

— Весьма справедливое наблюдение, — одобрительно кивнул Самир. — Так ты боишься боли, но не смерти?

Он двигался вперёд, а я пятясь отступала, как загнанная дичь. Его движения были медленными и выверенными, словно хищник, загоняющий жертву в угол. Казалось, он получал удовольствие от самого процесса моего бегства, наслаждался каждым мгновением. Самир был хищником, как и всё остальное в этом мире, и я была добычей.

— Ну что? — настаивал он. — Отвечай.

Боюсь ли я смерти? Я никогда об этом серьёзно не задумывалась, никогда не заглядывала в эту бездну.

— Чтобы не было недопониманий, я, конечно, не хочу умирать, — медленно проговорила я. — Это было бы неприятно.

— Принято к сведению, — кивнул он. — Но боишься ли ты её? Саму смерть как явление?

— Все умирают, — пожала я плечами, стараясь говорить спокойно. — По крайней мере… там, откуда я родом. Это естественный процесс.

Самир рассмеялся, и звук получился неожиданно искренним.

— Снова справедливое замечание.

Я отступила к спинке массивного кресла и издала короткий испуганный взвизг, когда поняла, что мне некуда деваться. В ответ он сделал ещё один шаг вперёд, закрывая последнее пространство. Он прижал меня к деревянной поверхности, уперев руки по обе стороны от меня, словно заперев в клетке из собственного тела.

Я застыла, не в силах вырваться. Я не могла проскользнуть под его рукой, на это у меня не хватало смелости. Моё лицо снова запылало жаром, и я поняла, что ужасно краснею, чувствуя, как разливается румянец по щекам. Но с какой, чёрт возьми, стати? Почему моё тело так реагировало?

— Я видел в бесчисленных душах разницу между желанием жить и страхом смерти, — произнёс он задумчиво, изучая моё лицо. — Часто одно ошибочно принимают за другое, путают эти понятия. И лишь когда одно из них отсекают, подобно лишней ветви, второе предстаёт в своём истинном, уникальном виде. В тебе же я не вижу страха смерти. Почему? Что сделало тебя такой?

Его голос был низким, и по-прежнему напоминал нож, завёрнутый в бархат — опасный, но манящий.

Паника и ужас — эмоции нестабильные, я это знала по опыту. Со временем они истощаются и сходят на нет, выгорая дотла. То, что остаётся после них, — это странное, нервное предвкушение, смесь любопытства и тревоги. Меня оно совершенно сбивало с толку, не давало сосредоточиться, ничего не скажешь. Я молчала, пытаясь собраться с мыслями, и лишь когда он едва заметно склонил голову, приблизив маску к моему лицу, я вспомнила, что он задал вопрос и ждёт ответа.

— Я работаю со смертью, — наконец выдавила я. — Постоянно. Каждый день. Полагаю, я просто… смирилась с этой идеей. Всегда была смирена с ней, с самого начала своей карьеры.

Мой голос прозвучал тише и слабее, чем мне бы хотелось, почти шёпотом.

— И чем же ты занимаешься? — поинтересовался Самир, наклонив голову. — Какая работа заставляет человека так близко соприкасаться со смертью?

— Я судмедэксперт-лаборант, — ответила я.

Я нашла недолгое укрытие в привычности рассказа о своей работе, даже если теперь это осталось в безвозвратном прошлом, в той жизни, что была до Нижнемирья.

— Это значит, я…

— Мне известно, — перебил он меня. — Как чудесно! Неудивительно, что ты стойко переносишь все ужасы, свидетелем которых стала здесь. Уверен, способы, которыми вы, смертные, умудряетесь калечить друг друга, стали куда более изощрёнными с тех пор, как я в последний раз ступал по Земле.

Странный комплимент, если это вообще можно было назвать комплиментом, но ладно, я его принимаю.

— И когда это было, если не секрет? — спросила я, надеясь перевести разговор в более безопасное русло. — Когда ты в последний раз был на Земле?

— В год 1812 от Рождества Христова я последний раз пробуждался, и наши миры совпали, — ответил он просто, словно говорил о чём-то обыденном. — Это было интересное время. Много разрушений, много смертей.

— О, — было всё, что я смогла выдавить в ответ, осознавая масштаб его возраста.

Воцарилась краткая пауза, тяжёлая и напряжённая.

— Не мог бы ты отступить немного, пожалуйста? — попросила я наконец, набравшись смелости. — Мне… неудобно так.

— Полагаю, мне бы этого не хотелось, — ответил он с дьявольской, но игривой ноткой в голосе. — Если только у тебя нет на то веской причины. Предупреждаю, на сей раз отговорка о моей дурной воспитанности не пройдёт. Придётся постараться лучше.

— Я… э-э… — Я не ожидала отказа, растерялась. Он бросал мне вызов, точно так же, как и во сне тогда. — Это неудобно?

— Ты уклоняешься от истинной причины, по которой желаешь,