понял, что никто больше не будет ждать меня с горячим ужином. Никто не будет смеяться, когда я рассказываю глупые истории с работы.

— То есть ты скучаешь не по мне, а по функциям, — заметила я.

Он поднял голову, и в его глазах блеснули слезы. Настоящие, не наигранные.

— Не надо, Лен. Не надо передергивать. Я скучаю по тебе. Я был идиотом. Я не ценил. Я думал, ты никуда не денешься, что я — твой потолок, что лучше меня ты всё равно не найдешь. А ты нашла.

Последние слова прозвучали с горечью. С той самой, которая раньше выливалась в оскорбления на вокзале. Теперь она выливалась в слезы.

Он протянул руку через стол, пытаясь накрыть мою ладонь своей. Я не убрала руку, но и не позволила ему взять её — просто оставила лежать на столе, недосягаемую.

— Павел, — сказала я медленно, подбирая слова. — Ты меняешься уже полгода. То ты меня ненавидишь и обзываешься. То ты меня любишь. То ты меня просишь простить. То ты меня унижаешь на глазах у всего вокзала. Я не знаю, какой ты настоящий. И боюсь, что ты сам этого не знаешь.

— Знаю! — горячо возразил он. — Я настоящий сейчас. Вот этот. Который пришел, который просит, который готов на всё.

Я посмотрела ему прямо в глаза. — Тот — ненастоящий?

Павел опустил голову. Его плечи дрогнули.

— Тот был от боли, — прошептал он. — От обиды. Ты ушла к другому так быстро. Мне казалось… мне казалось, что ты меня никогда не любила. Что я был для тебя просто… этапом.

— Это ты меня никогда не любил, — тихо сказала я. — Или любил, но как-то неправильно. Так, как любят удобную мебель. Пока она есть — хорошо. Как сломалась — можно выбросить и купить новую.

Я замолчала, потому что голос начал срываться. Не от любви к нему — от жалости. Жалости к нему, к себе, к тем годам, которые я потратила на человека, который так и не стал мне домом.

— Так что, — спросил он, не поднимая головы. — Шанса нет?

Я смотрела на его макушку, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на дрожащие пальцы, и внутри меня что-то щемило. Не любовь. Не нежность. А какое-то странное, горьковатое чувство, похожее на прощание с человеком, который когда-то был всем. Который улыбался мне на свадьбе. Который держал за руку в роддоме, когда я теряла первого ребенка. Который клялся, что мы будем вместе до старости, до внуков, до седых волос.

— Павел, — сказала я мягко, — я не могу вернуться. Не потому, что есть кто-то другой. А потому, что меня больше нет в тех отношениях. Та Лена, которая была твоей женой, умерла. Я другая. Я не знаю, стала ли лучше или хуже, но я точно другая. И мы с тобой не подходим друг другу. Может, никогда и не подходили, просто боялись это признать.

Он поднял голову. Глаза покрасневшие, опухшие. Щека дергается.

— То есть ты его выбрала.

— Я выбрала себя, — ответила я. — Впервые в жизни. И если в этом выборе есть место Алексею — да, есть. Но я выбираю не между вами. Я выбираю свою жизнь. Без лжи. Без измен. Без унижений.

Он замолчал. Долго сидел, глядя в пол. Потом встал, тяжело, как старик. Взял пакет, который так и не развязал.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Постоял секунду, глядя на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку. Потом развернулся и пошел к двери.

В прихожей он задержался, нащупывая ручку.

— Лена, — сказал он, не оборачиваясь. — Если он сделает тебе больно… я не прощу себе. Потому что я не смогу тебя защитить. Ты уже не моя.

— Он не сделает, — ответила я тихо. — Он другой.

Павел вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна в тишине.

Я сделала выбор. Не между двумя мужчинами. Между прошлым и будущим. Между страхом и надеждой.

Я выбрала свободу.

И это был лучший выбор в моей жизни.

Глава 19

«Разговор с зеркалом»

Ночь. Поезд мерно раскачивается на стыках рельсов, создавая тот особый ритм, который въедается в кровь у каждого железнодорожника. Я сижу в служебном купе одна. Алексей в штабном, проверяет документацию к завтрашней стоянке. У меня — перерыв, но я не сплю.

Я смотрю в зеркало.

Оно здесь старое, еще советское, в тяжелой пластиковой раме, с потемневшими краями. Сегодня я смотрю в него пристально, как в глаза собеседнику.

Кто ты?

Женщина за стеклом смотрит на меня с легким недоумением. У нее под глазами залегли тени — не от бессонницы, от привычки думать по ночам. Губы сжаты в тонкую линию — когда-то они улыбались легко, просто так, без повода. Сейчас — только пассажирам, только по инструкции. Волосы убраны под форменный головной убор, ни одного непослушного локона. Всё прилично. Всё правильно.

Я снимаю головной убор. Волосы падают на плечи, и я вдруг вижу себя прежнюю — ту, которая смеялась, которая верила, что любовь бывает навсегда, которая не знала, что такое проснуться в пустой постели и не заплакать, потому что слезы кончились.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я у отражения.

Оно молчит. Оно всегда молчит. Но я знаю ответ.

Я боюсь счастья.

Странно, да? Человек должен бояться боли, потерь, предательства. А я боюсь того, что все эти месяцы приближала, к чему шла, чего хотела. Я боюсь Алексея. Не его самого — он мягкий, внимательный, надежный. Я боюсь того, что он мне дает. Боюсь привыкнуть. Боюсь поверить.

Я провожу пальцами по стеклу, касаясь своего отражения. Какая же ты дура, Лена. Ты развелась с мужчиной, который тебя предал. Ты встретила другого — лучшего. Ты познакомилась с его детьми, и они тебя приняли. Ты почти счастлива. Почему же тогда внутри, где-то под ложечкой, сидит этот холодный комок страха?

Потому что я привыкла к боли.

Страшные слова, но правдивые. Боль стала моим домом. Я знала её очертания, её запах, её распорядок.

Боль была предсказуемой. Она не требовала усилий. Она просто была. Как рельсы, как шпалы, как расписание — данность, с которой можно жить, если не пытаться её менять.

А счастье… счастье требует работы. Оно хрупкое, как стекло. Оно может разбиться в любой момент, и