происходит именно через отделение от религиозного истинного как реального и универсального как общественного и в пределе — общечеловеческого.

Что же являет собой эта полученная в результате некой «химической» процедуры религиозная субстанция?

Ее определяет модерная имманентная парадигма (или «имманентная рамка» Ч. Тейлора). В этой принципиально горизонтальной парадигме нет места для вертикального трансцензуса в его религиозном понимании. Вырваться из мира невозможно, потому что всё — мир. Трансцензус может быть понят и легитимирован только как психологическое состояние, по своему существу имманентное. В этой парадигме религиозное иррелевантно просто потому, что претендует на реальный трансцензус, то есть на выход за мирской горизонт, за пределы мира, что по определению невозможно.

Поэтому религиозная субстанция — это, с одной стороны, просто психологизм, определенный вид психического состояния и душевной жизни, то есть принципиально индивидуальный феномен. Но, с другой стороны, в силу того, что модерное общество составляют именно индивиды (то есть это целое, составленное из частей), религиозное как религиозность индивидов имеет социальное измерение и значение.

Отсюда другое, логически попятное движение: религиозное принимается в освобожденное от религии, всецело светское пространство истины и публичности, но уже в дистиллированном виде: как частное/индивидуальное убеждение/мировоззрение и как практика, основанная на свободном/произвольном выборе. Религиозное без труда принимается в его горизонтальном, модерном, ново-светском значении — как одна из социальных и культурных практик. Поскольку «религия» значима для некоторых индивидов и некоторых социальных групп, постольку она является социальным институтом. Поскольку религия является частью культурного наследия и культурной актуальности, постольку она по-разному воспринимается, переживается, актуализируется и практикуется в принципиально светском модерном обществе. Главное — чтобы религия не претендовала на доступ к Истине мира и, соответственно, на значимость для общественного целого.

Но, с другой стороны, это не значит, что «религии» абсолютно закрыт доступ и к истине мира, и к обществу (здесь парадокс модерной дихотомии религиозное/светское). Просто эта истина — не общественная, а индивидуально-произвольная, и потому реальная значимость религии для общества — не принципиальная, а конкретно-ситуативная. Религия может быть значима для определенного общества или его сегмента, но — «по факту» и частично, в силу конкретной социальной и/или политической конфигурации. А принципиально — только через инстанцию свободного, автономного индивида/гражданина. То есть только как индивидуально-групповой выбор, как психологизм и как посюсторонняя культурная практика.

Реификация религиозного в модерной секулярной ситуации произошла через редукцию религиозного к используемой и потребляемой индивидом (группой индивидов) «вещи». По существу, религиозное было коммодифицировано. Отсюда и ныне модная идея религиозной экономики: церкви и религиозные культы предлагают свой товар на религиозном рынке, а потребитель выбирает, исходя из своих предпочтений. Но если есть «религиозный товар», спрос и предложение, то возникает и целая экономическая отрасль. Иначе говоря, в капиталистическом модерне религиозное как бы перемещается из сферы общественной идеологии — в общеэкономическую сферу, которая является если не всеопределяющей (как в экономизме), то по крайней мере одной из определяющих жизнь современных обществ и глобального сообщества в целом[186].

Модерная эссенциализация и реификация религиозного привела к тому, что религия стала восприниматься как часть, домен, особая сфера круга жизни, индивидуальной и социальной. Она рядоположена науке, искусству, культуре, спорту, политике, экономике и т. д. Можно практиковать религию или не практиковать, как можно заниматься наукой или не заниматься. «Религия» — один из предметов изучения со стороны науки, то есть с объективистской, нейтральной, не ангажированной точки зрения, и это возможно именно потому, что такой предмет поддается обнаружению, выделению и определению, то есть отделению от того, что религией объективно не является.

Став «вещью» со своими границами и параметрами, религиозное оказывается включенным в правовое пространство — как то, что можно законным образом свободно выбрать; в культурное пространство — как специфическая индивидуально-групповая культурная практика или как субкультура; в «идеологическое» пространство — как частное мировоззрение; в экономическое пространство — как специфический товар, предполагающий товарооборот и соответствующую инфраструктуру.

Таким образом, в процессе европейской секуляризации имел место двоякий процесс: сначала было выделено некое чисто религиозное, и одновременно — в результате поляризации — образовалось чистое, беспримесное светское. А затем это собственно религиозное было распределено по разным секторам уже по определению светской дифференцированной социальной структуры. И это такое распределение, которое предполагает четкое опознание религиозного как иного внутри самотождественного светского пространства.

Дифференциация

В то же время в модерном светском обществе есть сферы, куда религиозное принципиально не допускается: это политика и научное знание. Причины понятны: это сферы (все)общего, а религия понята как сфера частного. Часть не может управлять целым. Как только религиозное попадает в сферу политического как общего и объединяющего или в сферу научного как объективного и потому общеобязательного, она разрушает светскую целостность этих социокультурных доменов. Религиозное может «попадать» в эти домены только косвенно — через инстанцию индивидуального актора, через его, так сказать, «психологическую кухню». Но никакие собственно религиозные (в модерном понимании) смыслы, мотивы или диспозиции не могут быть эксплицитно озвучены или предъявлены в публичном пространстве — как политическом, так и научном. В первом случае это именуется недолжной «политизацией религии», во втором — «религиозным мракобесием/обскурантизмом». Ибо светским пространством управляет чисто светский разум.

Главная формула модерного «религиоведения»: религиозное не является общезначимым. Соответственно: все общезначимое — светское.

Очевидно, что такое дистиллированное и социально репрессированное религиозное может быть принято с теологической точки зрения лишь в том случае, если будет принят базовый модерный «догмат» об индивидуализации религиозного[187], который одновременно подразумевает социализацию светского (то есть секуляризацию социума). Как следствие, это означает такую поляризацию религиозного и светского, которая заведомо исключает любое их прямое взаимодействие (не говоря уже о каком-либо смешении).

В данном случае христианская теологическая традиция сталкивается с затруднением, если не сказать с вызовом. Домодерное религиозное не предполагало жесткого различения и разделения индивидуального и социального, или точнее — расщепления самого индивида на индивидуально-частное и индивидуально-общественное. Кроме того, оно предполагало соотнесенность мира-космоса и мира-социума — через инстанцию единого Бога как Творца и Промыслителя. В новой модерной конфигурации эти старые домодерные схемы уже не работают: социум секуляризирован, а индивид расколот на «религиозную» и «светскую» части (потенциально или реально).

Следование модерной секуляризационной логике порождает две адаптационные теологические стратегии.

(1) Радикально персоналистическая. В собственном смысле существует только отдельный человек — личность, тварная ипостась, созданная Богом по образу триипостасного божественного бытия. Человеческие личности — ипостаси богозданного космоса, который является как бы их общим физическим телом. «Человек» — это прежде всего и по преимуществу «человек перед Богом», насельник полиипостасного тварного мира,