мысли песнями Эванесенс. У неё хорошие композиции, подходящие — эмоциональные и с надрывом. Прохожу мимо труб теплоизоляции за школой, выбирая нужную мелодию, но едва поднимаю взгляд, сталкиваюсь с Шестаковым.

Тим стоит один. Курит, и смотрит на меня хмуро и оценивающе. И если с Князевым говорить не хочется, то к Тимуру я неосознанно тянусь, словно мы разные полюсы магнитов. Поэтому, опустив наушники на шею, подхожу к Шестакову сама.

— Привет, — говорит он и выдыхает в мою сторону горький серый дым.

Морщусь. Я пробовала курить — Тим и его друзья когда-то угощали, но мне не понравилось: ни запах, ни привкус, ни ощущения — не моё. Интересуюсь, остановившись рядом:

— Почему на треньке не был? — Ловлю его взгляд и тут же добавляю, чтобы не выдать лишней заинтересованности: — Сэмпай спрашивал.

— Не захотел, — выговаривает Шестаков по слогам. — Завтра приду. Наверное.

Будь всё как раньше, я бы уселась на трубы рядом с ним, дождалась, пока Тим, одну за другой, выкурит несколько сигарет. Мы вместе болтали бы свешенными вниз ногами и встречали выходящих из школы знакомых. Потом так же вдвоём шли бы домой, неспеша, расслабленно и спокойно. Вместо этого я чувствую, как напряжена каждая мышца в теле, словно перед спаррингом. Понимаю: сейчас решающий момент, чтобы переубедить Шестакова. Чтобы понять кто мы друг другу теперь.

— Я не вернусь, Тим, — сглатываю слюну, потому что после этой фразы, сказанной вслух, в горле неожиданно пересыхает. Как-будто только теперь, когда я её озвучила, сказанное стало реальностью. — Я пыталась, но стало только хуже. Директор вызвал отца, и он приехал…

— Почему? — интересуется собеседник, практически безучастно — так, словно до моих проблем ему и правда нет дела. — Вы же с ним не общались три года.

— К сожалению, он теперь решил снова быть причастным к воспитанию дочери. — Я недовольно закатываю глаза, чтобы передать несогласие с этим фактом. — Мой перевод в «А» класс — его идея, а с ним воевать бесполезно.

Шестаков поджимает губы и тушит бычок об оцинкованную сталь трубы.

— Со всеми можно воевать, — дерзко и уверенно заявляет он. — Было бы желание. Вопрос в том, как далеко ты готова зайти.

Со стороны легко судить, но я понимаю, что мои с отцом силы неравны, и реши я бороться, в итоге окажусь в одной квартире с Полуяновыми. Возможно, будь я такой же жесткой, решительной и принципиальной, как Тим — дошла бы до конца и устроила бы Ксеньке с ее матерью «веселую жизнь», но какая станция будет следующей? Отдел полиции? Исправительная колония для несовершеннолетних? К такому я не готова и уверена, что лучше остановиться сейчас.

— Тим, я не хочу с ним воевать, понимаешь? Пока мне не исполнилось восемнадцать, у меня связаны руки. Я просто закончу школу, а потом уеду отсюда подальше, чтобы приезжать только на семейные праздники… — отвожу глаза в сторону, чтобы не видеть разочарование в его взгляде.

— Сдаешься, значит, — со вздохом констатирует Шестаков. — Хорошо, я понял.

И что бы он ни понял, это точно не хорошо, потому что фраза звучит настолько угрожающе и зловеще, что у меня перехватывает дыхание. Но его всё ещё можно переубедить. По крайней мере, мне так кажется:

— Тим, ну ничего ведь не изменилось. Я — это я, независимо от того, в каком классе учусь. Что мешает нам остаться друзьями, как раньше?

Я рассматриваю его. Вижу, как недовольно дергается краешек губ, как вздымаются крылья носа, как сверкает в синих глазах решительность.

— Нет, — Шестаков качает головой, а потом ловит мое лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Говорит тихо, но отчетливо, и каждое слово отпечатывается в сознании, словно он его ржавым гвоздём выцарапывает: — Всё изменилось, Ниса.

— Тим… — Опускаю глаза и касаюсь его руки.

Он пахнет табаком и мятой. И так близко, что я могу разглядеть каждую, из его светлых ресниц и своё отражение в тёмных зрачках. Не понимаю, зачем он так безжалостно перечёркивает нас из-за своих принципов. Неужели авторитет, положение, уважение и чужое мнение ему настолько важны? Через секунду Шестаков выдергивает руку так, словно я заразная.

— Значит, теперь я тебе понадобился? И любви, и романтики сразу захотелось? — выплевывает он желчно. — Теперь, когда ты стала одной из них.

— Я осталась прежней, Тим, — повторяю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он истолковал моё касание по-своему, и я чувствую себя униженной. Не оттолкни я его тогда, всё было бы иначе. Но разве сумею сейчас что-то доказать? Надежды мало, но я предпринимаю последнюю попытку: — И ты всегда был мне нужен. Ты мой друг, Тим. Лучший. И единственный.

Но Шестаков медленно качает головой, подтверждая, что наш союз разрушен.

— Уходи. — Он поджимает губы и становится настолько не похож на себя прежнего, что вызывает желание схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не вернётся, не станет тем Тимом, которого я знала — с озорной улыбкой и искорками смеха в глазах, с румянцем на щеках и шутками по поводу и без.

Но я его не тормошу его. Признаю его право быть вот таким — чужим и холодным. Может, он отойдет, мы ведь и раньше не раз ссорились, хотя вот так серьезно — ни разу.

Ухожу, послушно пятясь назад, а потом, разворачиваюсь и быстро шагаю прочь. Снова надеваю наушники, но всю дорогу до дома не могу найти подходящей песни. Настроение настолько паршивое, что ни уроки делать, и есть, не хочется. Рейд снова отменен из-за отсутствия хила, и, выполнив от скуки пару игровых квестов, я выключаю компьютер.

Арт развалился на кровати и спит, смешно сопя и подергивая задней лапой. Его не волнуют на межклассовые конфликты, ни союзы с кем бы то ни было, ни который день срывающиеся рейд, а круг интересов ограничен едой, сном и игрой с наполовину обглоданной мышью из искусственного меха.

— Мне бы твою беззаботность, — ворчу я, но кота не трогаю, чтобы не разбудить.

[1] В игре World of Warcraft Фростморн символизирует падение героя и превращение его в злодея, муки выбора между добром и злом, а также мощь и опасность темных сил.

[2] Азерот — это вымышленный мир, в котором разворачиваются события вселенной Warcraft, и других проектов компании Blizzard Entertainment.