том свете, в бане или нежилом доме. Признаком этого существа, как и вумурта, принимающего человеческий облик, становится мокрая левая пола верхней одежды. Но если вожо меняют облик, то могут показаться перед человеком то призраком, то углом избы, то столбом…

«…подставляют ножки идущим без лучины, заставляют их падать и ушибаться… To приведут они мужика вместо своей избы в избу соседа, — то бабу заставят вечером загнать на свой двор чью-либо чужую скотину: и в этом состоит вся их деятельность, как видно — более насмешливая, нежели злая» [Первухин, 1888–1: 100].

Подвеска-уточка. Кузьминский могильник. IX–XIII вв.

Историко-культурный музей-заповедник Удмуртской Республики «Иднакар» имени М. Г. Ивановой

Но это те вожо, которых человек встречает в сумерки или потемках на деревенской улице. Вожо-банники крадут детей, и здесь важно вовремя заметить подмену. Для них вообще характерно стремление подменить человека. В одной из сказок парню, ушедшему искать невесту, вожо пытаются подсунуть свою девку, шантажируя его тем, что он спотыкался об угол их (то есть пустой) избы и тревожил их девку. Парня спасает священник. И вот уже «парень послушал попа, схватил девку вожо и сбросил ее с моста в реку, где она действительно сейчас же стала чурбаном» [Первухин, 1889–4: 58].

Потусторонний характер вожо подчеркивается цветом. Вожо — духи сумерек, серого времени, времени без определенного цвета. Вероятно, это маркирует идею неопределенности, перехода, рождает недоверчивое отношение к этому «бесцветью». У удмуртов считается, что пегая, то есть пятнистая или пятнисто-серая, лошадь — не лошадь, ведь именно эта лошадь проваливается в реку на середине моста, когда батыр Идна бежит на ней от своих преследователей.

Вожо — шумные духи: в пустых домах или лесных избушках они пляшут и веселятся, иногда на этих потусторонних пирах они пьют кровь, которую приносят в ведрах. Эта пляска, или свадьба, вожо (вожо сюан, вожолэн сюан) как вариант потусторонней свадьбы — способ их существования, так же как хохот и вихрь, характеризующий оборотный мир. Вожо могут утащить с собой человека, и тогда он превращается в вожо, но для этого надо скинуть с него нательный крест. Возвращение креста означает возвращение человеческой сущности, но при этом человек еще долго болеет.

В единичных случаях духи-вожо могут быть полезны человеку, однако в сказке чаще всего они помогают сироте или падчерице, которую мачеха отсылает в лес или в пустую избу. Именно этой девушке достается в подарок с того света сундук с серебряными монетами, нагрудное украшение, обшитое монетами, или целая нитка золотых червонцев — приданое к свадьбе. Очевидно, этот дар можно рассматривать как иллюстрацию представлений о том, что контакт с тем светом часто приносит удачу, богатство и счастье. Обращение к конкретным сюжетным ситуациям не только с вожо, но и с нюлэсмуртом или вумуртом, дает возможность разглядеть в них морально-этический и даже социальный компонент. Дар с того света — это помощь предков сироте, у которой в живых нет ни одного родственника. Дар с того света — материализация народной мечты о справедливости, олицетворение идеи о том, что настоящее счастье достается тем, кто достоин.

Можно предположить, что вожо, имея, скорее всего, архаичное происхождение, испытали на себе влияние и сочетают признаки более поздних персонажей: мертвецов, убиров (упырей, вампиров), чертей и прочей нечистой силы — тех, кто привиделся, показался.

«Нагая женщина в длинных волосах, красивая собою»: духи-женщины

Как и в случае с богами-покровителями, мир духов поделен по гендерному признаку на две группы. Во-первых, у духов-мужчин есть жены и дочери, а значит, и матери, и тетки, и сестры, и снохи. Во-вторых, мифологическое пространство удмуртов населено автономными женскими персонажами-духами. К таким духам-женщинам в удмуртской мифологии относятся кукри-баба, обыда, египеча, жена тэлькузё (жена хозяина леса), калмык-кышно (баба-калмычка), мунчомурт-кышно / мунчокышно / мунчокукник (женщина-мунчомурт, женщина — банный дух), вумурт-кышно / вукышно (женщина-вумурт, женщина — водяной человек). Их зона обитания связана с границей человеческого мира или с лесом, что относит их, предположительно, к срединному миру (тапал дунне), но одновременно указывает на нижний мир мертвых (сопал дунне). Они могут быть «привязаны» и к другим пограничным ареалам — воде / реке или бане. Они как будто живут ближе всех к человеку, чаще всего показываются людям, и их можно увидеть. Трансформация этих образов, генетически восходящих к реликтовым женским персонажам, которые «могли не иметь отрицательных черт» [Иванов, Топоров, 1965: 176], привела к тому, что на момент записи фольклорных текстов и в настоящее время их имена по большей части увязываются со страхом и злом.

Духи-кышно имеют в целом человеческий облик, но они зубастые и длинноволосые. Однако последний признак в сочетании с понятиями о красоте по-разному применяется к разным существам. Если длинноволосая мунчомурт-кышно «страшная собою», то вумурт-кышно явится одному «незнакомой страшного вида женщиной», другому — длинноволосой красавицей. Красота в данном случае расценивается как сексуальность, притягательность, тем более когда этот признак дополняется наготой. Признаки сексуальной притягательности более относимы к вумурт-кышно, которая «стала тянуть лошадь нашу в воду, взяв ее за узду» [Верещагин, 2001: 39].

Многозначность глагола «притягивать» только подчеркивает эротический подтекст действия вумурт-кышно.

В описаниях женщин-духов часто встречается указание на грудь, которой те кормят ребенка. Например, на берегу реки можно встретить вумурт-кышно, «кормящую своею грудью дитя. <…> Лишь потом она… бросилась в воду и исчезла» [Верещагин, 2001: 40].

«Около деревни Болотной Кузнецовской волости (Уржумского уезда Вятской губернии. — М. С.) есть болото и большой лес. Всякий проезжающий мимо этого болота слышит оттуда ночью голос женщины, укачивающей ребенка» [Верещагин, 2000: 133].

Среди жителей современной удмуртской деревни можно встретить такие воспоминания:

«Не знаю, может, и кормят вумурты детей своих. Если у вумурта жена есть, так и дети тоже. Бабка моя говорила, чтобы мать — беременная — не ходила к реке: “Вумурт схватит, будешь его детей кормить”» [Полевые материалы автора, Глазовский район Удмуртской Республики. 1999].

Однако этот признак обладает несколькими особенностями. Это может быть грудь кормящей женщины-красавицы. Как правило, это вумурт-кышно, и речь идет об эротичности, привлекательности молодой женщины. Уно Хольмберг писал: «Она прекрасна, и ее нагое тело сверкает белизной. Иногда в сумерках жена или дочь вумурта выходит на берег, чтобы расчесать свои длинные черные волосы. В некоторых местах говорят, что ее грудь размером с ковш» [Holmberg, 1927: 195; пер. авт.].

Мы можем столкнуться и со странным — на первый взгляд — сочетанием: младенца кормит безобразная, некрасивая, вышедшая из детородного возраста женщина: «На печи сидит старуха, Кукри-баба, отвратительного