Разговор о затратности, потере энергии – это всегда разговор бегущих от сложности жизни. Бегство от любви – это и есть защита от сложности. Один из самых опасных рисков и в науке, и в жизни – это риск simple living, риск упрощения жизни. И с этим риском мы встречаемся тогда, когда начинаем препарировать любовь, расчленять ее на отдельные, несвязанные частицы.

По ту сторону Недеяния

В массовом сознании немало трактовок важнейших мировоззренческих систем. Не обошли они стороной и понимание буддизма. Нередко считается, что буддийская философия предполагает: чтобы избегать страданий, нужно избегать и удовольствия, поскольку удовольствие, да и стремление к нему сулят опасности. Похоже, многие в современном европейском обществе так или иначе, пусть неосознанно, эту версию приняли.

Когда мы говорим о разных культурах, мы говорим о разных мирах, о разных мировоззренческих картинах, многие из которых имеют вековую историю создания порядков, где все равно порядки по-своему, по-разному спорят с беспорядками.

Часто противопоставляют культуру деяния, деятельной позиции (близкую нам, европейцам) и великую культуру недеяния, которая связана с мудростью разных индийских гуру; индийская философия вообще богата на мировоззренческие школы.

Но дело в том, что нельзя перенести одну культуру в другую и нельзя рассматривать никакое явление, в том числе и сложнейшее явление любви, только через монокартину мира. Если говорить более жестко, то не существует универсальной Камасутры для Европы, для Америки, и даже внутри Европы, и даже внутри Азии. Камасутра везде разная.

Не случайно мир индийского сознания не спешил принимать психоанализ Фрейда. Он ушел от него по многим ценностным основаниям. Европа и Индия – разные ценностные системы. Индия у нас ассоциируется с философией недеяния. Но за недеянием скрывается такое мужество, такое спокойствие силы, которое не снилось европейцам.

…Меня всегда отталкивали упрощенные модели успеха или неуспеха. Особенно когда их банальная логика, логика «кнута и пряника», логика «выиграл или проиграл» распространяется на пространство понимания любви. Я в этой любви буду победителем или побежденным? А вдруг я буду страдать? А вдруг меня бросят? А вдруг, вдруг, вдруг?.. Когда люди перед тем, как решиться на любовь, включают внутренний калькулятор, начинают высчитывать, что выиграют от этой любви или проиграют, – то лучше в пространство любви не входить.

Любовь – это не состязание, где кто-то должен забраться на трон, дабы доминировать над другим. Любовь – это диалог равных, в котором мы разные и поэтому усиливаем нашими различиями друг друга, обогащаем друг друга.

Грустно, когда в любви идут гонки за лидерством, в которых один «доминантный» (простите за термин) «самец» или одаренная стервозным характером «самка» начинает битву за власть. Именно тогда мы сталкиваемся с трагедиями абьюза, преодолеть который порой не в силах и опытные психотерапевты.

Сделаем шаг в сторону. Когда-то журналистка спросила меня: «Александр Григорьевич, а как вы добиваетесь успехов в любви? Или как вы добиваетесь женщины?» Я тихо улыбнулся, ответил: «А я не добиваюсь». «Но у вас же были истории, где вы любили?» Ответ: «Были, что греха таить. Но я никогда не стремился доминировать, я всегда был готов отдать себя любимому человеку. Отдаться ему. Довериться ему».

Повторюсь. Когда любишь, то безмерно доверяешь и вручаешь себя любимому или любимой. Когда я люблю человека, то верю, что его мечты я помогу ему воплотить, расширить, усилить его.

При этом я вовсе не буду чувствовать себя жертвой. А поэтому любовь будет идти как сорадование друг другу. Ее успех – это мое счастье. Мой успех – это ее счастье. Повторял, повторяю и буду повторять формулу одного немецкого поэта XIX века: сострадать могут и люди, а сорадуются только ангелы.

Ее успех – это мое счастье. Мой успех – это ее счастье.

Поэтому, когда мне говорят о любви как жертве или жертве любви, например: «Я пожертвовал(а) ради тебя всем, а ты такой(ая) – сякой(ая)…» – то начинается мир бесконечных упреков. Тогда сразу происходит другое: любовь развоплощается в отношения «дашь на дашь», в отношения обмена, в отношения договора как оберега от любых страданий.

Когда люди перед тем, как решиться на любовь, включают внутренний калькулятор, начинают высчитывать, что выиграют от этой любви или проиграют, – то лучше в пространство любви не входить.

Если говорят: «Бойтесь удовольствия», – я улыбаюсь. Зигмунд Фрейд написал мудрую книгу «По ту сторону удовольствия». И я уверяю вас, что он не придерживался философии отказа от удовольствия ради избегания возможных страданий.

По ту сторону удовольствия и начинается жизнь, которую мало кто знает, но в ней есть шанс стать счастливым и стать одной личностью на двоих.

Когда я это говорю, в моем сознании всплывает символ: двое на вращающемся шаре.

Поэтому для меня жертвенная любовь всегда вызывает вопрос, а еще больший вопрос – избегание любви и какой-либо уязвимости только из-за того, что любовь может обернуться трагичным переживанием. Жертвенная любовь – это совсем иное пространство, чем то, в котором царит любовь как содействие, сорадование. Еще раз отмечу, что любовь – это уникальный симбиоз по имени «мы – я», где есть границы друг друга, есть различия друг друга, взаимоуважаемые территории друг друга, но есть и уникальная общность. В любви всегда есть дразнящие различия, которые открывают возможность, опираясь на силы друг друга, обрести всесилие на двоих. Постоянно думаю: не представляют ли эти различия потенциалов двух людей – уникальный источник той энергии человечества, которая по своей сути и есть не что иное, как таинственный вечный двигатель его эволюции?

Эта невыносимая роскошь любви

Уже немало лет в Вероне стоит статуя Джульетты, тринадцатилетней девочки, чья трагедия стала символом любви поверх барьеров, статусов, сословий, борьбы семейных кланов, разрушающих первооснову человечества – связи родства.

Слова Уильяма Шекспира «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте» не случайно воспринимаются олицетворением истории любви как истории драм и трагедий.

Мне посчастливилось бродить по улицам Вероны. Конечно, я направился на встречу с Джульеттой. Подходя, я увидел, что у Джульетты стоит огромная толпа людей со всего мира. От входа, с центральной аллеи Вероны тянется бесконечная очередь, очередь тех, кто жаждет подойти к Джульетте.

Даже невнимательный взгляд на фигурку Джульетты обнаруживает, что одна грудь у этой волшебной девушки блестит, по ней бегают лучи солнца, а другая – остается подозрительно темной. Да почему? Потому что есть поверье, что тот, кто прикоснется к груди Джульетты, обретет счастье любви.

И стоят люди, образуя непрерывную живую волну мечтаний о любви. Вглядываясь в эту очередь, я подумал о том, сколь