сложное дело… Давайте я приду, а вы мне продиктуете. Заодно получится диктант. Можно?

– Это мысль! – сказал Васильков.

От радости я чуть не наступил на лапу пуделя из второго подъезда, а Ксюша виновато на меня посмотрела. Черно-бурая лиса, мокрая и жалкая, лежала у неё на плечах.

Я отошёл к Хабибулину. Он стоял у открытой двери. Ливень вовсю колотил по бетонному крылечку прямо у наших ног.

– Жалко, что дождь… Я бы завтра пополивал, – сказал я.

– Хороший дождь… – ответил Хабибулин.

И так вот всегда бывает: я, не успев подумать, надо это мне делать или не надо, выбежал под дождь и заплясал по асфальту, хлопая себя по взмокшей рубахе и умывая лицо ладонями. А рядом со мной, повизгивая от удовольствия, вертелся, колотя по лужам лапами, чёрный пудель, тоже выбежавший из подъезда.

– Серёжа! – с ужасом крикнула мама.

– Пардон! – гневно окликнули пуделя.

Я посмотрел на него, а он на меня, как будто спрашивал: «Пойдём или останемся под дождиком?»

– Серёжа!

– Пардон!

Я всё же первым возвратился в подъезд, чтобы мама не сказала: «Пудель и тот умнее тебя…»

Мама потащила меня домой по лестнице:

– Слушай, ну надо же голову иметь на плечах!.. А если ты схватишь грипп?

Я только поёжился от приятного озноба.

– Необходимо во дворе установить резервуар для запасов дождевой воды, – предложила хозяйка кошки, когда мы проходили мимо неё. – Дождевая вода прекрасно промывает волосы! Неужели трудно?..

– Совершенно верно! – поддержала её мама.

А старик пенсионер, который вчера за меня заступился, сказал мне:

– Молодой человек, поздравляю с полнейшей реабилитацией! Рад, что это произошло в течение одного дня. Я, позвольте заметить, в своё время ждал подобной минуты несколько лет… Очень, очень рад!

И я был рад, и мама тоже, хотя и не показывала виду: такой уж был у неё характер.

40

Дома она мгновенно раздела меня. Я даже не успел вырваться. Отец сказал маме:

– Твоя десятка лежала не под часами, а под вазочкой.

– Было бы странно, если бы я за эти два дня не потеряла голову. Если бы вы, мужчины, хоть на один денёчек стали мамами! – воскликнула мама, закутывая меня в свой пушистый халат.

Когда она ушла в ванную выжимать рубашку и брюки, я сказал отцу (мне всегда приходилось мириться первым):

– Пап! Вот посмотришь, я не завалю русский!

– Посмотрим… посмотрим… Я читал твой диктант. Только пиши на совесть. Почему ты думаешь, что я не умею диктовать?

– Тебе надо поучиться. А завтра у меня диктант в милиции и с Петром Ильичом, – сказал я.

– Всё же, если бы ты вчера посоветовался со мной, многого бы не случилось, – заметил отец.

– Ты сам сказал, что не собираешься вести меня за ручку по жизни!

– Не хитри. Про Гарика мог бы рассказать и мне и маме, а тем более Маринке.

– Ты меня ругал, когда я ябедничал в детском саду? Ругал. А вчера было сложное дело. Не сразу всё становится ясно. – Мне стало совсем весело оттого, что мы наконец разговорились.

– По-моему, всё было ясно, – сказал отец.

– Это по-твоему всё ясно.

– Ну, мне тоже не всё ясно… – вздохнул отец.

– А что? – с интересом спросил я.

– Например, – отец перекусил леску, – неясно, почему в автоматах вкусный сироп и разный. А у газировщиц – невкусный и одинаковый. А главное, мне неясно, почему эта скотина Голдуотер[2] не сидит в сумасшедшем доме.

Я задумался, расхаживая в халате, как боксёр по рингу. Всё это было мне тоже неясно.

– Не отвлекай его от главного своими проблемами, – сказала мама, вернувшись из ванной. – А ты садись за правила!

– Нет уж. Сначала поужинаем, – сказал отец.

– Правильно!

Мне страшно захотелось есть.

– Эй, Серёжка! Айда по лужам! – закричал кто-то со двора.

Мама закрыла окно, подошла к зеркалу и спросила отца:

– Ты не находишь, что я постарела за эти два дня минимум на два года?

Мой отец осторожно погладил маму по щеке и сказал:

– Ну, скажем, не на два года, на два дня. И тебе это очень идёт. Кстати, мы тебя очень любим.

– Ага… – откликнулся я и подумал: «Конечно же, это я сам виноват, что так неудачно началось моё двенадцатое лето…»

Рассказы

Белая мышь

Однажды днём, когда наши соседи, пенсионеры Гопшинские, ушли в кино, ко мне прибежал мой приятель Генка с двумя клюшками и шайбой.

– Давай потренируемся, – сказал он. – Такого коридора, как у вас, нигде больше нет. И линолеум точно лёд. А на дворе тает.

– Только поосторожней, – немного подумав, согласился я, потому что мне уже не раз попадало за игру в коридоре.

Сам я ни с кем из соседей нашей коммунальной квартиры не ссорился. Зато соседи ссорились из-за меня и подолгу не разговаривали друг с другом. При этом некоторые были за меня, а некоторые, в том числе и отец, против…

Генка скользил по линолеуму как на коньках, а я надел старое зимнее пальто отца, достал из чулана чьи-то огромные валенки и встал с клюшкой в «ворота» перед дверью Гопшинских.

– Тело твоё защищено, а лицо нет, – сказал Генка. – Вдруг я в нос тебе попаду или в глаз? Разговоров не оберёшься. Нужно маску какую– нибудь.

– Так она уже есть! – сказал я, побежал в комнату и достал из ящика с ёлочными игрушками старую маску льва.

– Вот и стой в воротах, как лев, – сказал Генка, крепко завязав тесёмки на моём затылке, и приготовился к броску.

Он от самой входной двери скользил по линолеуму, финтил клюшкой и делал броски не хуже Альметова. А я отбивал шайбу клюшкой и бросался под ноги Генке, как Коноваленко.

Потом мы носились как бешеные по коридору и боролись на полу. От стука клюшек я слегка оглох, и вышло так, что мы с Генкой одновременно ударили клюшками по ногам друг друга. Тут мы завопили в один голос от боли.

В этот момент щёлкнул замок, и в дверях показались Гопшинские.

Казимир Иванович и Марта Адамовна смотрели на нас, ничего не понимая и прикрыв ладонями рты.

Я заметил, что лампочка в коридоре горит тускло– тускло из-за поднятой нами пыли.

Генка быстро опомнился и юркнул в дверь.

– Что вы делали? – сипло крикнул Казимир Иванович.

Я посмотрел по сторонам и ужаснулся от того, что мы наделали с Генкой за несколько