— Да как ты…! — завизжал жрец, но замолчал, поперхнувшись собственными словами. Под жирный подбородок уперлось острие кинжала, и ему пришлось встать на носочки, чтобы отодвинуться от него хоть немного. Слуга Мардука отчетливо понимал, что если он опустится, то кинжал тут же пронзит его язык. Он прочел это в мертвых глазах мидянина, который не приносил жертв вавилонским богам. И на жрецов он плевать хотел. Если проклятая купчиха только мигнет, охрана вытащит его на улицу и забьет палками. Шешгалу понял это в считаные секунды.

— Милости прошу, великая госпожа, — просипел он, когда стоять на цыпочках стало уже совсем невмоготу. — Я молю о прощении! Не губите.

— Спасибо, Бахтиар, я тобой довольна. Можешь идти, — кивнула стражнику царица, и тот расплылся в жуткой улыбке, от которой жрецу стало совсем плохо.

— Что ты сказал, достопочтенный? — она приложила ладонь к уху.

— Я прошу прощения за свои необдуманные слова, — глухо пробубнил жрец, но, встретившись со взглядом этой женщины, переломился в поклоне.

— Я принимаю твои извинения, — мило улыбнулась Цилли-Амат. — И я очень надеюсь, что подобного недопонимания между нами больше не возникнет. Наш государь Мардук-нацир-алани-каниш-мататим решил довести число наемников-мидян до пяти тысяч человек. Они верные слуги царского дома.

— Да, я вижу, госпожа, — жрец потер подбородок, вытер пальцем крошечную каплю крови и поморщился едва заметно.

— Итак, — произнесла Цилли-Амат. — Ты хочешь получить назад статую Мардука, а твой царь хочет получить Вавилон. Это его цена. И ты ее заплатишь.

Жрец ушел к полудню, совершенно ее измочалив. Он обеспечит лояльность знати, а Цилли взамен пообещала статую вернуть на законное место. Но не ранее, чем знать признает царя и принесет положенные дары и клятвы. И не ранее, чем закончится война. Цилли заявила, что без царя, одной лишь своей властью, она таких решений принимать не может. И вообще, пусть сначала Вавилон и его князья изъявят должную покорность. Статуя бога никуда не денется.

— Уф-ф! — она даже пот со лба вытерла. — Хуже мелкого лавочника этот жрец. За медный халк удавится, и тот норовит отдать потом. Знаю я эту сволочь. Как говорит царь Эней: заплати вперед, мой милый, это сближает.

— Суд, госпожа, — личный секретарь почтительно склонился перед ней. — Вы просили напомнить, что желаете присутствовать на деле о колдовстве.

— Ах да! — встала Цилли. — Едем!

Проклятые времена, когда доведенные до отчаяния люди доносят на соседей, чтобы поживиться их имуществом. Мутный поток клеветы захлестнул суды, и с этим срочно нужно было что-то делать. Ее кортеж подошел вовремя. Несчастная женщина, которую обвинили в колдовстве, даже плакать уже не могла. Она вдова, а трое ее маленьких детей вцепились в юбку, не понимая, что происходит. И только старшая дочь почувствовала что-то страшное, и по ее чумазому личику потоком текли слезы. Обвинитель — мужичок лет сорока, худой и желчный, говорил что-то, то и дело указывая пальцем на несчастную.

Носилки Цилли остановились, и все, кто присутствовал на суде, распростерлись ниц. Даже судья поднялся со своего возвышения и тоже лег лицом в землю, раскинув руки крестом.

— Госпожа, — судья искательно посмотрел ей в глаза. — Вы осчастливили нас своим появлением. Чем мы можем вам услужить?

— Я пришла заявить о колдовстве, — произнесла Цилли. — И я требую, чтобы мое дело было рассмотрено первым.

— Как прикажет госпожа, — поклонился судья. — У нас уже одно дело закончено. Эта женщина пройдет испытание водой.

— Чуть позже, — небрежно махнула рукой Цилли. — Кто на нее донес?

— Почтенный Ниши-уцур, госпожа, — подобострастно заявил судья. — Он утверждает, что дурной глаз этой женщины привел к тому, что его товар украли люди «с черным лицом(2)».

— Я обвиняю в колдовстве его! — Цилли ткнула пальцем в доносчика. — Вывезти на середину реки и подвергнуть испытанию.

— Но… — судья выпучил глаза, но сделать ничего не успел. Мидяне схватили визжащего мужика, сунули в лодку, отплыли на триста шагов и выбросили его в воду.

Цилли равнодушно смотрела, как доносчик барахтается в бурных волнах, как зовет на помощь, и как тянет руки к хохочущим мидянам. Вскоре река поглотила его и равнодушно понесла свои воды дальше, не заметив принесенной ей жертвы.

— Итак, — Цилли обвела взглядом бледных горожан. — Река не дала ему жить. Значит, он виновен. Если обвинитель оказался колдуном, почтенные, может ли быть истинным его обвинение в колдовстве?

— Наверное… э-э-э… нет, госпожа, — промямлил судья. — Эта женщина невиновна.

— Я отдаю то, что положено мне, несчастной, которую оболгали, — заявила Амат. — Пусть она получит дом колдуна, который сделал ложное обвинение. Не так ли гласит закон?

— Так, госпожа, — поклонился судья.

— Есть еще один закон, — продолжила Цилли. — Государя нашего Мардук-нацир-алани-каниш-мататима. Так приказал наш повелитель, царь Вавилона, благочестивый князь, любимец Набу, разумный владыка, почитатель великих богов, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, мудрый правитель, поклоняющийся Мардуку. Его повеление таково: Тот, кто обвиняет в колдовстве, да пройдет сначала испытание сам. И пусть он пройдет его здесь, в Дере, и непременно зимой, когда река еще холодна. Если воды Тигра дадут ему жить, значит, сердце его чисто, и он вправе обвинять. Но если река заберет его, то обвинение следует считать клеветой, а с его имуществом пусть поступят по закону.

— О-о-о! — единодушно выдохнули горожане, и на лицах многих появилась неприкрытая радость.

— А когда был принят этот закон, госпожа? — судья хватал воздух ртом. — Я о таком никогда не слышал.

— Только что пришло письмо от государя нашего, — ответила Цилли. — Славьте мудрость его, люди.

Доверенный секретарь наклонился к уху царицы и зашептал.

— Госпожа, но ведь так в колдовстве и вовсе обвинять перестанут.

— Да неужели? — усмехнулась Цилли-Амат. — Письма от государя пришли?

— Да, госпожа, — ответил секретарь, который не мог оторвать глаз от рыдающей вдовы, которая обнимала своих детей. — Он одобрил ваше предложение ввести налог на взятки, но думает остановиться на десятине. Написал, что брать больше просто опасно.

— Готовь указ, — махнула рукой Цилли. — Поехали во дворец. Устала я что-то.

— А как это, налог на взятки? — удивился я, дослушав рассказ