казаков не разгромим, – быстро нашёлся Самохин, – а просто разобьём в сражении, и часть их отступит с поля боя. Согласитесь, господин премьер-майор, это не так поднимает боевой дух, как полный разгром вражеской армии, не правда ли?

– Конечно, – кивнул Брюсов. – Но вам стоит взять на заметку, ротмистр, что от помещения под арест за ваши дерзкие высказывания вас спасает только одно.

– И что же? – не без интереса спросил Самохин.

– Отсутствие помещения, куда вас можно было поместить, – вполне серьёзно ответил ему Брюсов.

Второго марта полк наш прибыл в Казань.

Но и тут отдохнуть нам толком не удалось. Не успели мы разместиться на временных квартирах, где раньше стоял Казанский кирасирский полк, который почти в полном составе вот уже несколько лет воевал за Дунаем в армии генерала Петра Александровича Румянцева. Собственно, в Казани остался лишь неполный эскадрон, составленный из солдат и офицеров, которые по тем или иным причинам не смогли отбыть вместе с полком на войну с Портой. Командовал ими седоусый поручик Роман Лычков, поднявшийся с самых низов и до восстания числившийся полковым квартирмейстером. Не смотря на это, колоссальный опыт у него был просто колоссальный, ибо начинал карьеру он вахмистром ещё в одном из голштинских полков при настоящем Петре III.

Не смотря на спешку, полтора дня отдыха нам выделили. Ведь нельзя же, на самом деле, держать людей в сёдлах днями напролёт, а после, едва они прибыли к месту назначения, вновь загонять на коней. В конце концов, можно и лошадей так угробить, про нас я уже молчу, а они больших денег стоят. Потому-то нам – и людям, и лошадям – дали эти полтора дня отдыха. Лучше бы сразу погнали в Прикамье, воевать с пугачёвцами.

Всё дело в том, что в Казани обреталось довольно много офицеров из разбитых казаками полков. Большую часть времени они были предоставлены самим себе, а потому предавались пьянству и распутству, если было на что. Те же, у кого не было денег на это, старались прибиться к компании тех, у кого они были. Так и образовывались не слишком приятные сборища офицеров, пьющих дни напролёт и вспоминающих свои поражения.

В одну такую компанию нежданно-негаданно попали мы с поручиком Озоровским и Самохиным. Собственно, именно Самохин подбил нас отлучиться с квартир полка и погулять по Казани. В его устах это означало прогулку по питейным заведениям самого разного пошиба – чем меньше денег оставалось у нас в карманах, тем хуже, соответственно, становились трактиры и кабаки, куда мы перекочёвывали, подобно диким татарам, в столице былого ханства которых мы сейчас находились.

В одном из трактиров мы и повстречались с компанией офицеров мушкетёрских полков. И если для нас это было самое начало путешествия по питейным заведениям, то они явно пребывали в загуле уже довольно давно. Может быть, несколько дней кряду.

– Так вы, господа офицеры, с пугачевцами воевать собираетесь? – спросил у нас средних лет капитан в мундире со знаками неизвестного мне мушкетёрского полка. – А, знаете ли, против кого идёте, а?

– Мы сражались против казаков, служивших полякам Барской конфедерации, – пожал плечами поручик. – Ничего особо страшного в них нет. Те же крылатые гусары опасней. Из-за своих пик.

– У яицких казаков тоже пики есть, – сказал на это капитан, – да только не в них дело, – отмахнулся он.

– А в чём же? – поинтересовался я.

– В дисциплине, – ответил капитан-поручик в мятой треуголке. – Мы ехали воевать с дикой ордой казаков и башкир, а получили организованное войско, которое разгромило нас и осадило Оренбург.

– Что значит организованное? – переспросил Самохин. – У казаков, как бы то ни было, организация есть. Полки, в конце концов.

– Полки! – рассмеялся капитан, первым заговоривший с нами. – Полки, говоришь. Мы сначала смеялись над пешими казаками в выкрашенных в разные цвета кафтанах. Хуже того, с ними рядом шагали заводские люди и даже деревенская голота. Над ними смеялись особенно сильно. В кафтанах разных цветов, а многие без штанов. Вот только под Юзеевой эти крашенные кафтаны задали нам перцу. И командующий наш смазал пятки аж до самой Москвы. Вот с кем вам воевать, господа.

– Какие кафтаны? – удивился Самохин. – При чём тут кафтаны.

– Не в кафтанах дело, – сказал капитан-поручик, кладя на стол свою живописную треуголку. – Самое неприятное то, что Пугачёв собрал не только некую Тайную думу, но Военную коллегию, которая сформировала самые настоящие полки. Из безлошадных казаков, рабочих, ушедших с заводов и той самой деревенской голоты. Самый настоящие полки, – повторил он, – со своими офицерами и унтерами и железной дисциплиной. Более того, из башкир сформировали полноценную конную разведку, они же, вместе с казаками несут пикетную службу.

– В общем, – дополнил его третий офицер, поручик из егерской команды, – вместо разрозненной толпы бунтовщиков, которую мы ожидали увидеть, нам пришлось сражаться со вполне сформированной армией. Их офицеры уже худо-бедно овладели тактикой линейной пехоты и насадили дисциплину. Создаётся такое впечатление, что командуют в пугачёвском войске отлично обученные офицеры, прошедшие не одну военную кампанию.

– Что за бред?! – взорвался молчавший до того Пашка Озоровский. – Откуда у них могли взяться эти офицеры?

– А чёрт их знает? – пожал плечами егерский поручик. – Недаром же Пугачёва чёрным волхвом или колдуном народ считает. Может, договорился с Диаволом, – тут все, включая самого рассказчика, перекрестились, а Озоровский даже суеверно трижды сплюнул через левое плечо, – вот тот и отсыпал ему щедрой рукой офицеров-грешников. Среди нашего брата с праведниками тяжеловато, – невесело усмехнулся он. – А к ним и чертей своих приставил в кожаных куртках со звёздами на рукавах да картузах, вроде фуражных шапок.

– Погодите-погодите, – тут же насторожился я, – каких ещё чертей в кожаных куртках?

Повесите нас – придут другие.

– Есть такие в Пугачёвской армии, – мрачно сказал капитан-поручик, принимаясь разглаживать замятости на своей поношенной треуголке. – Комиссарами зовутся. Они ведут пропаганду в его армии и по всему Прикамью с Поволжьем, Уралу и Оренбургскому краю.

– Комиссары, – протянул я, вспоминая комиссаров Барской конфедерации. Что может связывать лихих шляхтичей Речи Посполитой с казаками Пугачёва. – Комиссары.

– Комиссары, комиссары, – кивнул капитан-поручик. – И вот что удивительно, особенно сильную пропаганду они ведут на демидовских заводах и среди крестьян, агитируют их вступать в ряды пугачёвской армии.

– И что же, – заинтересовался Самохин, – их слушают?

– Как попов, –