уточнил князь в своем приглашении. Я оценил черный юмор Псковского, но принять приглашение отказался.

Я остановился в гостинице, как и все участники шоу. Официально — чтобы не выделяться среди других победителей и не давать повода для сплетен и пересудов. Неофициально — потому что так было проще сохранять дистанцию между собой и человеком, которого я поклялся уничтожить.

Гостиница «Псков» располагалась в самом сердце города. Массивное здание в псевдорусском стиле возвышалось над соседними постройками, словно застывший во времени осколок давно минувшей эпохи. Внутри все было иначе — современная роскошь соседствовала с тщательно подобранными элементами старины, создавая атмосферу дорогого, но не вульгарного комфорта.

Мне выделили шикарный двухкомнатный номер на верхнем этаже с видом на центральную площадь. Персональный люкс для главного героя Игр — с гостиной, спальней, собственной ванной комнатой и даже небольшим кабинетом. После палаток на Полигоне и убогих каморок в Крепостях все это великолепие казалось почти неприличным излишеством.

Я стоял перед панорамным окном с бокалом травяного чая в руках и наблюдал за последними приготовлениями к представлению. Внизу, на площади, кипела работа. Безруни заканчивали монтаж грандиозной сцены и конструкций с мощными осветительными приборами и звуковой аппаратурой.

Металлические фермы поднимались над площадью, опутанные паутиной кабелей и проводов. Огромные экраны, пока еще темные и безжизненные, ждали своего часа, чтобы показать выступление во всех подробностях всем каждому зрителю. Звукоинженеры настраивали колонки, и отрывистые звуки музыки и тестовых сигналов долетали даже сюда, приглушенные толстым стеклом.

После бурной ночи с Забавой меня мучило чувство вины. Оно свернулось тугим колючим клубком внутри, и при каждом воспоминании о прошедшей ночи выпускало острые иглы, царапая душу изнутри. Умом я понимал, что это чувство искусственно раздуто мной самим, что оно не имеет под собой реальных оснований, что я ничего никому не должен — но избавиться от него не мог. Как не мог избавиться от навязчивых образов, преследовавших меня с самого пробуждения.

С Забавой мне было по-настоящему хорошо, как не было ни с одной другой девушкой, даже с Ладой. Забава дарила мне то, чего я был лишен последние недели — человеческое тепло, искреннюю нежность, возможность хоть на несколько часов забыть о крови, смерти и мести. Ей со мной было тоже хорошо — я это чувствовал, видел в ее глазах, слышал в ее страстных стонах.

Но нас не связывали чувства. Только желание забыться, уйти от реальности, хоть ненадолго перестать быть теми, кем нас сделали Игры. Только животная страсть, которая кружила голову и не давала думать ни о чем, кроме секса. Мы использовали друг друга — два сломанных человека, пытающиеся склеить друг друга из осколков.

Я отхлебнул остывшего чая и поморщился — напиток стал горьким, противным, похожим на полынную настойку. И все же что-то царапало меня изнутри. Что-то, чему я не мог подобрать названия. Какое-то смутное ощущение неправильности, словно я нарушил какой-то неписаный закон, хотя формально никаких законов нарушено не было.

В дверь тихо постучали. Три коротких, деликатных удара — так стучит человек, привыкший к дворцовому этикету, знающий, как привлечь внимание, не потревожив лишний раз важную особу. Ауры рунника я не почувствовал, а значит, Забава все еще отсыпалась в своем номере двумя этажами ниже.

Раздосадованный неожиданным вторжением в свое уединение, я поставил бокал на подоконник и подошел к двери. Пальцы обхватили рукоять кинжала, спрятанного за поясом, а затем я откинул хлипкую защелку — жалкую пародию на замок, не способную остановить даже ребенка, не говоря уже о профессиональном убийце.

На пороге стоял Иван Федорович Козельский — управляющий апостольного князя Псковского. Все та же идеальная осанка, словно вместо позвоночника ему вставили стальной стержень. Все тот же идеально выглаженный костюм — темно-серый, классического покроя, без единой морщинки, словно он только что вышел из ателье. И все то же идеально сыгранное почтение — вежливая маска, за которой могло скрываться что угодно.

Старик ничуть не изменился с нашей последней встречи: его глаза смотрели на меня из-под стекол очков с профессиональной бесстрастностью слуги, привыкшего не выдавать своих истинных чувств.

— Доброе утро, Олег, — поприветствовал меня он, склонив голову в учтивом поклоне.

С легким злорадством я отметил, что поклон был ниже, чем при нашем первом знакомстве. Значительно ниже. Тогда, в первую нашу встречу, он едва обозначил кивок — выказал формальную вежливость, адресованную незаконнорожденному выскочке. Теперь же это был настоящий поклон — почтительный, уважительный, адресованный высокородному князю.

Ненавистное мне отчество «Игоревич» он не упомянул. Мелкая деталь, но я оценил ее по достоинству. Козельский был слишком опытным царедворцем, чтобы совершать подобные оплошности случайно. Если он опустил отчество — значит, понял, как сильно я его ненавижу. Понял и принял во внимание.

— Доброе утро, — ответил я и картинно вскинул брови, изображая легкое удивление. — Чем обязан столь раннему визиту?

Солнце едва выглянуло из-за горизонта, на часах было что-то около семи утра — время, когда нормальные люди еще досматривают последние сны. Но Козельский выглядел так, словно бодрствовал уже несколько часов — свежий и собранный. Преданные слуги князей порой забывали о собственных нуждах, растворяясь в служении своим хозяевам.

— Игорь Владимирович хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз, — мягко сказал старик, и его голос прозвучал так, словно речь шла о самом обычном приглашении на чаепитие.

Игорь Владимирович. Князь Псковский. Мой биологический отец. Убийца моей семьи.

— Не получится, — сказал я, не скрывая иронии, которая прорезалась в моем голосе помимо воли. — Не ощущаю давления его ауры!

Шестнадцатирунный князь Псковский должен был ощущаться за несколько сотен метров — как бушующий костер посреди ледяной пустыни. Но я не чувствовал ничего. Ни малейшего давления, ни отголоска чужой Силы.

— Игорь Владимирович ожидает вас на первом этаже гостиницы, в ресторане «Ладья», — ответил управляющий, не обратив ни малейшего внимания на мой тон. Его лицо оставалось непроницаемым — ни тени раздражения, ни намека на обиду. Идеальный слуга, вышколенный десятилетиями службы при дворе. — Я буду ожидать вас за дверью.

Несколько секунд я раздумывал — идти или не идти. Часть меня кричала, что это ловушка, что князь просто хочет заманить меня в укромное место и избавиться навсегда. Другая часть — холодная, расчетливая — напоминала, что убийство победителя Игр в гостинице накануне торжественных мероприятий было бы политическим самоубийством. Третья часть — та, что все еще хранила воспоминания о мести, о данной самому себе клятве — жаждала этой встречи.