А годы шли. Дымили и дымили трубы норильских заводов, застя переливающиеся в некоей космической игре сполохи северного сияния. Казалось, этим дымом навсегда заволокло годы, оставшиеся для дальнейшей жизни.

Но жизнь, как давно замечено, изобилует неожиданностями. Однажды в декабре 1951-го Глеб пришел в библиотеку поменять книги. День был очень холодный, под минус сорок. Ну, полярная ночь, продутая яростным ветром, – известное дело.

– У вас нос отморожен, – посмотрела на него Наталья Шестакова, библиотекарша. – Потрите. Ужасный мороз сегодня.

– Разве это мороз? – Глеб принялся растирать нос. – Вот в пятнадцатом веке в Европе жутко похолодало. Папа римский Иннокентий даже издал указ – это называлось буллой – о наказаниях за порчу погоды. И представьте, стали обвинять и сжигать на кострах тысячи людей.

– Все-то вы знаете, – улыбнулась Наталья.

Глебу нравилась ее улыбка с ямочками на круглых щеках. Нравилась эта молодая «вольняшка», появившаяся в библиотеке минувшим летом. Глеб знал, что она приехала в Норильск с мужем, офицером внутренних войск, но прожила с ним, горьким пьяницей, недолго. Своей привлекательной внешностью Наталья Шестакова, можно сказать, излучала голубоглазую мольбу о сочувствии, но по характеру была истой сибирячкой. Решительно ушла, хлопнув дверью, от непросыхающего муженька, добилась развода. Устроилась на работу в библиотеку (соответствующий техникум в Иркутске окончила), поселилась в гостинице. Собиралась уехать в свой Иркутск, но застряла в Норильске. А потому и застряла, что «задышала неровно» к Глебу Боголюбову.

Должна была она, двадцатичетырехлетняя комсомолка, чураться ссыльных – а ее тянуло к интеллигентным людям.

– Милая Наташа, – сказал Глеб в тот декабрьский день, растерев замерзший нос, – хочу признаться, что люблю вас. Но понимаю свое положение. И если вы скажете «нет», я приму это как должное…

Наталья поднялась из-за стола, заваленного книгами. Ее обтягивал темно-синий свитер со стилизованными коричневыми оленями.

– Я скажу вам «да», – ответила она.

Начальство отговаривало от безрассудной связи, но упрямая сибирячка не отступилась. Ее из комсомола исключили, из гостиницы выпроводили – не сдалась, не отреклась.

В узком кругу друзей – ссыльных инженеров, поэтов, мыслителей – сыграли свадьбу.

– Слушайте, люди! – воскликнул Глеб. – Вот в этой комнате поселилось голубоглазое счастье.

– Горько! – грянул ответ.

С «материка» доходили сюда, в царство холода и цветных металлов, странные слухи. Раскручивалось какое-то «ленинградское дело» – опять, как до войны, сажали в тюрьмы и даже расстреливали, непонятно за что. А Глеб Боголюбов жил счастливой жизнью со своей Наташей. Разве сей факт не есть отрицание долгой полосы жизни несчастливой, пропащей? Всюду, всюду она – диалектика. Странное единство противоположностей.

А вот и поворотное событие произошло в государственной жизни – умер Сталин. И вскоре началась эпоха, прозванная «поздним реабилитансом». Пересмотр «дела» Глеба, спустя восемнадцать лет лагерей и ссылки, выявил «отсутствие состава преступления» (жаль, что не дожил до такого финала бедолага Ник-Ник, взбалмошный ревнивец, скончавшийся где-то у лагерной помойки).

Глеб наконец-то свободен. Списался с Надей, сестрой, пережившей блокаду (а мама, Елена Францевна, весной сорок второго умерла от дистрофии), и летом 1955-го уехал из Норильска. Со своей Наташей и полуторагодовалым сыном приплыли на пароходе по Енисею в Красноярск, а оттуда прилетели они в Ленинград.

Поселились в старой боголюбовской квартире на 6-й линии – одну из двух комнат Надя, так и не вышедшая замуж, отдала молодоженам. Из окна Глеб увидел старый двор, потемневший до черноты брандмауэр и еле различимую на нем надпись «Эх вы ди».

– Эх вы, диссиденты, – пробормотал он, улыбаясь.

– Что ты сказал, Глеб? – не поняла Наталья.

Это слово тогда было еще малоизвестно. Глеб, человек начитанный, знал, что в Польше называли диссидентами не-католиков. Впоследствии оно, это слово, приобрело у нас весьма расширительный смысл.

Я знал, что Глеб Михайлович пытался вернуться в физтех, в котором работал до ареста, и не с пустыми руками туда заявился, а с рекомендацией видного физика-теоретика, помнившего об открытии тяжелой воды в Заполярье. Но – не вышло. Бывший ссыльный получил отказ – «за отсутствием в данный момент вакансий».

Глеб, рассказывая нам об этом, улыбался своей улыбочкой, в которой чудилось нечто неизбывно детское – как бы удивление странностям жизни.

– Они были очень вежливы, – сказал он. – Даже поблагодарили за то, что я пришел к ним в физтех после всего пережитого. Но я бы предпочел, чтобы просто честно сказали: «Non possumus». То есть «не можем». Вы, наверное, знаете, что так ответил папа Климент Седьмой на требование Генриха Восьмого признать его развод с первой женой.

– Что же этот Генрих сразу к папе? – ворчу я. – Мог бы вначале в загс сходить.

– Вы знаете все, да, Глеб Михайлович? – спрашивает Рая.

– Нет, – отвечает он. – Я совершенно не знаю текстильную промышленность. И плохо ориентируюсь в орнитологии.

Однажды Глеб спросил меня, сколько маршалов было у Наполеона. Я назвал пятерых, общеизвестных. Он добавил еще троих, в том числе Бернадота, который, будучи усыновленным престарелым шведским королем, сам сделался королем Швеции и Норвегии Карлом XIV, а когда он, состарившись, умер, на его теле обнаружили татуировку «Mort aux tyrans» (то есть «Смерть тиранам») – след революционного увлечения ранней молодости.

Я был поражен, когда Глеб как-то раз сказал, на каких улицах в Париже жили мушкетеры: Атос – на улице Феру, Портос – на улице Старой Голубятни, д’Артаньян – на улице Могильщиков. Некоторое облегчение я испытал от того, что он забыл улицу Арамиса.

Так вот, в храм науки Глеба не впустили. И пошел он в школу преподавать физику. Написал небольшую повесть о Лукреции Каре, озаглавив ее названием второй главы любимой поэмы – «Истинное счастье в мудрости». Живой язык повести понравился в ленинградском издательстве, и ее приняли, предложив автору изменить название («Счастье не в мудрости, – сказал ему главный редактор, – а в строительстве коммунизма»). Книга вышла под названием «Все состоит из атомов». Затем последовали еще книги – о Жолио-Кюри, Эйнштейне, Нильсе Боре. Редкостное умение ясно и занимательно излагать сложнейшие физические явления сделало Глеба Боголюбова писателем научно-популярного жанра. «Я широко известен в узких кругах», – посмеивался он. Но «круги» были не такие уж узкие. Его книгами зачитывались подростки – для них, собственно, Глеб и писал.

– Надо, – говорил он, – всячески содействовать просвещению. Неглупый итальянец Макиавелли верно подметил, что результатом господства тирании является развращенное общество. Что может противостоять стихии развращения? Именно просвещение. Культура. Ее надо, как непременную прививку, вносить в организм, начиная с детства.

– А неглупый немец Адорно, – сказал я, – утверждал, что в подкорке у людей доминируют войны и ненависть.

– Подкорка! – воскликнул Глеб. – В ней дремлет вся многотысячелетняя история гомо сапиенса – от первобытного кроманьонца до Аллы Пугачевой. В подкорку лучше не заглядывать. Заглянешь – увидишь насилие. Оно в природе человека. Мы не можем перестать быть приматами, отправляющимися на охоту, чтобы добыть