организм. Во-вторых, коды нужно будет менять под нового владельца. Это процесс перекодировки… Неделя, может, две. А неделя простоя для медиагиганта — это смерть. Конкуренты не дремлют, за это время можно потерять всё.

— Но «Единение» — единственная сеть в Империи, — нахмурилась я, всё ещё слабо представляя масштабы.

— А что мешает появиться другой? — он бросил на меня мимолетный взгляд. — Ты сама видела, как быстро собрали «Голос». Мир не стоит на месте. Без меня «Единение» лакомый кусок, — со злостью, накопленной за все эти часы беспомощности, Энор ударил ладонью по массивной двери. Глухой, безнадёжный стук отозвался эхом. — Сука!

— Не отчаивайся, — прошептала я автоматически, уже переходя к следующей стене. Мои пальцы онемели от холода. — Где мы, Энор? Что это за место?

— Похоже на старое хранилище. Такие строили на случай катастроф, войн, дефицита. Бункеры, убежища, — он отошёл от двери, его плечи слегка ссутулились. — Я не эксперт в этом. Моя война велась в офисах и на биржах.

Новски подошёл и вдруг обнял меня.

— Энор, что ты делаешь? — я попыталась отстраниться, но силы покинули меня. Мы были двумя голыми, грязными, дрожащими от холода и страха существами в железном коробке. От меня пахло рвотой. От него — потом и отчаянием.

— Времени мало, — прохрипел он, прижимая меня к себе так крепко, что кости затрещали. Его голое тело было таким же холодным, как и мое. — Побудь со мной, Юля. Просто… обними. Посмотри на меня так, как смотришь на них, на своих мужей.

Я замерла и устала. Отпустила себя, ибо ни душевных, ни физических сил на сопротивление не было. Сердце Энора билось часто и неровно где-то у меня под щекой. Я подняла голову. Зелёные глаза, всегда такие холодные и насмешливые, теперь были бездонными, полными нежности и такого глубокого сожаления, что у меня в горле встал ком. В них не было ни намёка на привычную дерзость, только обречённая нежность.

И я сломалась. Обвила его шею руками, прижалась мокрой от слёз щекой к его груди и зарыдала тихими, сдавленными рыданиями, которые трясли всё моё тело.

— Мне страшно, — выдохнула я сквозь слёзы. — Что будет, если… если не выберемся?

— Не думай об этом, — мужские ладони, холодные и твёрдые, гладили мою спину, пытаясь согреть, передать хоть крупицу уверенности. — Думай о чём-то хорошем, о чём мечтаешь. Чего бы хотела?

Я всхлипнула, пытаясь взять себя в руки.

— Хотела бы… свадьбу. Настоящую, по земным законам.

— Расскажи мне, — он попросил тихо, целуя мою макушку. — Что такое свадьба?

Это было так нелепо и так безнадёжно! Объяснять ритуал любви и соединения, когда мы заперты в бункере, ожидая смерти. Но слова полились сами, рассеивая тьму вокруг нас.

— Это… ритуал, — начала я шёпотом, закрывая глаза. Я видела это у себя в голове, словно наяву. — Когда два любящих человека решают быть вместе навсегда, они празднуют это. Все по-разному, но в моих мечтах… это тёплый летний день. Не жаркий, а именно тёплый, с лёгким ветерком.

Я рассказала Энору о террасе, увитой живыми цветами. О высокой арке из белых роз, под которой стоят двое. О клятвах, которые они дают — не системе, не империи, а друг другу. О белом, пышном платье невесты и о строгом, идеально сидящем смокинге жениха. О глазах, полных слёз счастья у родных. О друзьях, которые смеются и поднимают бокалы.

— А потом… потом музыка, — продолжала я, и голос мой окреп, наполняясь тем самым, почти забытым теплом. — И танцы… Все танцуют. И невеста бросает букет незамужним подружкам — у кого в руках окажется, та следующей выйдет замуж. А жених снимает с ноги невесты подвязку и кидает холостым друзьям. И торт… Огромный торт, в несколько ярусов, с малиной и лимонной прослойкой, такой лёгкий и воздушный…

Я замолчала, снова ощущая солёный вкус слёз на губах. Эта картина была так ясна, так реальна, что боль от её недостижимости резанула острее любого ножа.

— Звучит… фантастически, — прошептал Энор. Его голос дрогнул. — Возьмёшь меня в мужья? Я согласен даже на четвёртое место. Устрою тебе эту свадьбу… Платье… Торт… Ночь…

Он говорил это с такой горькой, самоироничной нежностью, что меня прорвало. Я фыркнула сквозь слёзы, потом рассмеялась.

— Ну ты и наглец! — я отодвинулась, чтобы посмотреть в хитрющие зеленые глаза.

Тусклый, жёлтый свет единственной лампы падал на нас, на наши грязные, измученные лица. И вдруг мой взгляд зацепился не за глаза Энора, а за источник света над его головой.

— Энор! — я выкрикнула это так резко, что он вздрогнул и мгновенно насторожился, озираясь, прижимая меня к себе.

— Что⁈ Что такое? — его голос стал низким, опасным.

— Лампа! — зашептала я, показывая пальцем на потолок. Идея, сырая, безумная, как вспышка, пронзила мозг. — Это наш шанс!

Он смотрел на меня, не понимая. Его ум, отточенный на сложных финансовых схемах, явно не считывал этот примитивный, отчаянный ход.

— Выключим свет! — это был не план, это был вопль инстинкта. Что-то сделать! Любое действие, лишь бы не сидеть и не ждать, когда придут убивать!

— Ты меня… стесняешься? — он нахмурился, его взгляд скользнул по моему голому телу. — Юля, в такой ситуации я не способен думать о…

— Да нет же! — я даже подпрыгнула на месте, внезапно ощутив прилив адреналина. Слабость отступила на секунду. — Мы выключим свет и когда они зайдут — будет темно. Мы нападём, отберём оружие, убежим.

— Юля, — простонал Энор, проводя рукой по лицу. В его голосе звучало не раздражение, а усталость. — Как ты собираешься выключить свет? И каким образом мы отнимем оружие у двух вооружённых головорезов?

— Эти кхарцы… они ранены, — я подбирала слова, пытаясь убедить и его, и себя. — Один хромает, у второго нет глаза. И ещё! — меня осенило. — Почему они вообще слушаются Силию? Я же тоже женщина, с энергополем. По вашим законам я неприкосновенна! Как они смеют?

— А на твоей планете все следуют букве закона? — горько переспросил Энор. — Скорее всего, это теневики. Или наёмники с Яроса. Отбросы, кому в системе не нашлось места. Теневики — это те, кто не согласен с распределением ресурсов, с самой системой энергообмена. Их объединяет идеология несогласия. Их выслеживают, преследуют. А наёмники… — он помолчал пару секунд. — Это просто уроды физические и моральные. Заключённые, калеки, отверженные… У них нет идеологии, только ненависть к миру, который их отверг. Ни чести, ни кодекса. Только цена.

Табун ледяных мурашек пробежал по моей спине. Против системы можно бороться. Против отчаяния и всепоглощающей ненависти — почти невозможно.

— Но как Силия вышла на них? — прошептала