Бо́льшую часть фильма уже отсняли в Шанхае, где уцелели не тронутые пришедшими в 1949 году коммунистами банки и отели Бунда. А вот особняки на Амхерст-авеню обветшали, будучи разделенными на тесные квартирки для больших китайских семей и маленькие конторы. В номере 31 по Амхерст-авеню теперь размещалось «Новое агентство китайского импорта и экспорта электроники». Дорожка к дому заросла, прогнившие оконные рамы подпирались бамбуковыми лесами, а над бассейном возвели крышу и превратили его в водонепроницаемый склад.

К счастью, приличная копия Амхерст-авеню нашлась под рукой, на другом конце света, в нескольких милях от Шеппертонской студии. Красивые каменно-деревянные дома постройки тридцатых годов стали образцом зданий для британских эмигрантов – такие же строили в пригородах Шанхая, где за тюдоровскими фасадами прятались американские интерьеры: ванные, кухни, кондиционеры воздуха.

Странновато было думать, что дом по соседству так правдоподобно изобразит дом моего детства – словно городки из долины Темзы влились в Большой Шанхай. Пристроившись за студийной машиной с костюмированными статистами, я осматривал знакомые высокие окна и отмечал, какой острый глаз у художественного директора. Он правдоподобно воссоздал экзотический город памяти из материалов слишком близких, чтобы я их заметил.

Вместо ожидаемой мной маленькой группки в этом тихом уголке Саннингдейла собралась целая эскадра машин. На первый взгляд все это напоминало эвакуацию Лондона – на окрестных полях стояли десятки трейлеров, огромные полотняные навесы протянулись над милями настилов, рядами выстроились двухэтажные автобусы, автобусы-рестораны и туалетные вагончики, в холодном утреннем воздухе гудели генераторы, посылая ток в лабиринт проводов, тянувшихся на триста ярдов до съемочной площадки.

Я обнаружил, что кинокомпания арендовала не один, а целых четыре особняка, и в каждом нашелся фрагмент моего старого дома: один предоставил сухой плавательный бассейн, второй – прихожую и лужайку, где должен был разыгрываться костюмированный праздник накануне Перл-Харбора, а третий и четвертый воссоздали кухню, столовую и мою спальню. Позже в тот день, обходя съемочную площадку, я заглядывал в окна других особняков у гольф-клуба, гадая, какие еще кусочки моего детства прячутся среди столов для бриджа и бильярдных.

Я оставил машину на краю теннисного корта и стал смотреть, как разгружают реквизит тридцатых годов: китайские ширмы, лампы в стиле модерн, ковры из тигровых шкур и белые телефонные аппараты. Я знал, что весь технический персонал, от парикмахера, сделавшего мне соответствующий эпохе «затылок и виски покороче», до плотника, осветителей и костюмеров, трудился над созданием модели, более правдоподобной, чем знакомый мне с детства оригинал.

Часы моей жизни описали полный круг и сошлись самым неожиданным образом. Режиссер любезно пригласил меня исполнить роль гостя на костюмированном празднике. Я принял предложение с благодарностью – и с нервозностью пассажира, получающего парашют на борту авиалайнера. Благонамеренный заговор уже пришел в движение.

Многие наши соседи годами подрабатывали на съемках и теперь нанялись играть интернированных в лагере Лунхуа. Не далее как вчера вечером, выходя из шеппертонского винного магазина, я услышал от матери школьной подружки Люси и Элис:

– Джим, я только сейчас узнала – мы с вами в одном лагере! И Тим Болтон там будет, и оба Стейси…

Не только эта женщина с дочерью, которой уже исполнилось двадцать пять, играли заключенных Лунхуа. Я готов был поверить, что вижу сон, и мое спящее сознание вербует в сюжет соседей по Шеппертону. Возвращаясь домой, я размышлял, не потому ли давным-давно поселился в Шеппертоне. Тридцать лет назад мы с Мириам выбрали этот городок наугад, но, может быть, я уже тогда знал, что однажды напишу роман о Шанхае и его будут снимать на местной студии, пригласив в статисты моих соседей и преобразив соседние здания в дома на Амхерст-авеню? Нашими жизнями распоряжается глубокий смысл; случайностей не бывает.

– Джим, ты добрался! – Одна из помощниц американского режиссера махала мне сквозь поток входивших и выходивших электриков и осветителей. – Мы сомневались, выберешься ли.

– Разве я мог такое пропустить? Хотя позволю себе сказать, Кэти, ощущение довольно странное.

– Еще бы! Хорошо, что ты решил не летать с нами в Шанхай. Как дом?

– Невероятно! – Белые голуби, выпущенные во время вчерашней съемки детского праздника, еще бродили по газону, и охранник спугивал их, заставляя перелететь на крышу. – Надо было его купить еще тридцать лет назад.

– Тогда тебе не о чем было бы писать. И нас бы здесь не было… Снимать начинаем примерно через час, тебе надо переодеться. Костюмер ждет наверху.

– Мне нужна маска…

Я уже заметил, что трое сотрудников украдкой снимают наш разговор для документального фильма о съемках – фильм в фильме занимал свое место в зеркальном коридоре. То же ощущение иллюзии, запертой внутри иллюзии, преследовало меня, когда я вошел в большую спальню на первом этаже. Здесь переодевались исполнители главных ролей – веселая компания, знакомая по десяткам фильмов и телеспектаклей. Я же, наоборот, чувствовал себя самозванцем в красном мундире Джона Буля, цилиндре и жилете в цветах британского флага.

Позже, в длинной гостиной, открывавшейся в сад, я вместе с другим гостями занял место в виртуальной копии дома на Амхерст-авеню. На столике лежали «Таймс» и «Лайф», датированные декабрем 1941-го – за неделю до атаки японцев на Перл-Харбор, – и я все время ждал, что белый телефон зазвонит, предупреждая, что нам лучше отплыть на первом же пассажирском пароходе из Сингапура.

Я стоял со стаканом виски в руке и чувствовал себя непрошеным гостем, из тех, что пробирались иногда на приемы, которые устраивали мои родители: агенты Оси, разыгрывающие торговцев недвижимостью, профессиональные бриджисты, увлекающиеся морфием, бывшие «хостесс» из ночных клубов, косящие глазом на шкатулку с драгоценностями матери – таких Мальчик номер Один и Мальчик номер Два твердо выпроваживали за дверь. Я ждал, что подойдут родители и, не узнав меня в этом карикатурном костюме, велят уйти.

– Здравствуйте… – Симпатичный двенадцатилетний мальчик – узколицый, со взрослым взглядом – стоял передо мной, одетый в турецкие туфли, полосатый жилет и брючки. Он уверенно представился:

– Я – вы…

И протянул руку, но я видел – мальчик не верит, что моя отяжелевшая фигура могла когда-то быть похожей на его.

– А мы – ваши мама и папа!

Меня со смехом приветствовала привлекательная пара, возрастом чуть за тридцать – он в костюме пирата, она – молочница. Пока мы разговаривали, лампы залили гостиную жарким сиянием. Сон собирался присниться самому себе. Съемочная группа готовилась снять панорамный вид праздника. Обсудив между собой угрозу войны, гости должны были распрощаться и выйти через прихожую на подъездную дорожку, где вторая камера готовилась запечатлеть их отъезд.

Режиссер подошел сказать мне несколько дружеских слов.

– Все в порядке, Джим? – Он ободряюще кивнул. –