какое чудовище Фабьен Восс, девка. Но он ничто — ничто — против чудовища, что мы пробудили под Дун-Мэргенном.

— О чём ты говоришь?

— Марин. Эсани не хотят покончить с мертводнём, девка. Они хотят…

Окна брызнули внутрь; яростно, вдребезги, и воздух наполнился воем ветров зимней глуби и запахом древней крови. Габриэль змеёй соскользнул с Рейн с чёрным проклятием, потянувшись к бандольере. Буря обрушилась теперь на моего брата; буря красных крыльев и древней ярости, что вихрилась в сердце комнаты, точно ярость во плоти. Рука Габриэля размашисто взмахнула, и пригоршня серебряных бомб полетела в ту бурю, взрываясь ярко, как давно утраченное солнце. Кровь обратилась в гарь, крылья — в пепел, и огромная полоса мотыльков сгорела во мгновение ока. Но достаточно осталось, чтобы соединиться, сгустившись в крошечную форму, обугленная кожа, и полночный взор, и золотые локоны.

— Чёрный Лев Лорсона, — сказала Марин.

Габриэль ничего не сказал, уже летя через комнату, серебростальной клинок стиснут в одном кулаке. Марин лишь улыбнулась.

— Тебе стоило остаться погребённым, мальчик.

Мы всё ещё мчались через площадь, крылья Марин куда быстрее наших. Но мы могли видеть сквозь нашу крупицу, как Мать подняла руку. Ужас и скорбь бушевали в нас, ибо часть меня всё ещё любила Габриэля. И когда сангвимантия Марин была спущена с поводка, мы ожидали увидеть, как он извергнется, точно те матросы на «Дитяти Тени»; кровь, брошенная из всякого отверстия в стыло-белый воздух. Но когда наша Приоресса свернула свои маленькие пальцы в кулак…

Ничего не случилось.

Совсем ничего не случилось.

Клинок Габриэля косой прошёл сквозь воздух, серебро и сталь, сплетённые кузнечными мастерами Сан-Мишона. Когда он встретил плоть Марин, он рассёк её чисто; горячий клинок по свежему снегу. Марин взвизгнула, когда её рука отделилась от запястья, рассыпавшись в пепел. Стремительно, как серебро, мой брат довёл удар, и клинок рассёк её горло достаточно глубоко, чтобы скрести кость. Марин задохнулась, чёрные глаза расширены, красный язык вывалился, когда кровь брызнула, точно самоцветы, в воздух. И, вонзив пальцы сквозь дыру, что только что прорезал, Габриэль схватил Марин за хребет.

Он впечатал её маленькое тело в стену, и удар был столь яростен, что раскрошил кирпичи в пыль. Матерь Чудовищ молотила руками, задыхаясь, булькая, когда мой брат прошипел:

— Ты не можешь причинить мне боль, сангвимант. Её кровь в моих жилах.

Габриэль сжал, кости скрежетали, плоть превращалась в месиво.

— Но не в твоих, бьюсь об заклад.

Воздух стал хрупким, глаза Марин выпучились, и из разрыва, что он прорезал в её горле, начал подниматься красный дым. Габриэль причинял ей боль, поняли мы, по-настоящему причинял боль; спустив с поводка силу крови Вулфрика, чтобы выкипятить Мать досуха. Она даже не могла кричать, когда её жилы начали пузыриться, и она потянулась к запястью Габриэля. Но накачанный санктусом почти до бреда, он оказался столь же быстр, поймав её единственную здоровую руку и пригвоздив её к стене. Кровь Матери Чудовищ начала гореть, чистый ужас в тех бездонных глазах; существо восьми столетий теперь качалось на самом краю бездны.

Но стояла она не одна.

Буря, что была нами, прибыла: сотни кусочков ворвались сквозь разбитое окно, многие стали одним. Ногтями рассекая нашу ладонь, мы метнулись на Габриэля, и в тот миг тело Марин плеснуло на пол; тот обман зрения, то заклятье крови. Вновь обретя облик подле ошарашенной Принцессы Рейн, Мать рухнула, кожа обуглена, жилы забиты пеплом. Но у Габриэля не было времени завершить свою кровавую работу, и он обернулся теперь к нам.

— Сестра.

— Брат.

Мы сошлись, как пламя и порох, испепеляя всё вокруг нас. Мебель раскалывалась, сапоги хрустели по битому стеклу, хаос спущен с поводка сполна. Поначалу не было сказано ни слова; никакой остроумной перепалки, как у дуэлянтов в какой-то детской сказке, что обмениваются колкостями вместе с ударами. Нет, наша ненависть и ярость бежали слишком глубоко для этого. Были лишь рыки ярости, и шипящие проклятия, и шёпот наших клинков, рассекавших воздух. И безмолвные, как призраки, горькие, как яд меж нами, мой брат и я принялись пытаться убить друг друга.

Габриэль бился не Пьющей Пепел, как в ночи былые, но простой серебросталью. Он не мог парировать наши удары, ни отвести наши взмахи; наш кровавый клинок попросту обтекал его и продолжал невозбранно. Мы едва не снесли ему голову первым ударом, едва не вспороли его вторым, отправив его скользить назад через комнату. Но после этого он научился, не парируя, но уклоняясь с той змеистой быстротой, которой славился, побеждая наши удары тем, что бил прежде, чем мы могли их нанести. Хор голосов визжал теперь в моей голове, и никто громче Вулфрика — оттого, что сшибался с сыном, какого он никогда не знал, никогда не любил, и все мы были выбиты из равновесия и шатались. Но мы не обращали на них внимания.

— Ты знала? — прошипел наконец Габриэль.

Мы не ответили, нанося удары в пах, в горло, в грудь. Но при всей лжи, что говорили о моём брате, он был среди величайших мечников, что когда-либо вздымали клинок. Я отдала годы изучению фехтования в Сан-Иве, но Габриэль отдал ему свою жизнь. И хоть Вулфрик и направлял мою руку, моё искусство было лишь тенью его собственного. Когда отдаёшь себя чему-то, ты становишься этим. Перекраивая своё место в мире и его место для тебя.

А мой брат отдал свою жизнь убийству чудовищ.

Мы спустили с поводка наш кровавый цеп в другом кулаке, надеясь заставить его попятиться. Но Габриэль бился, как одержимый, и, по правде, быть может, он и был; рассёк нашу руку так глубоко, что едва не отнял её, отправив нас врезаться в стену пинком в нашу грудь.

— Ты знала? — выплюнул он.

Он мрачно глядел поверх сломанной мебели и сверкающего снега, что нёсся сквозь разбитое окно на стылых ветрах. Буря душ в моём черепе была теперь столь же громкой, как буря снаружи, и его собственные мысли были бурей боли, и ярости, и скорби.

— Ты знала, что́ есть Эсани? Чего они хотят?

— Спасения этого мира?

— Селин…

— Не трать дыхания, брат. Ты служишь подлизе мрачного тирана ада. А я служу вечному царю небес.

Марин всё ещё была на коленях, изрыгая горелую кровь. Рейн рванула в коридор, крича о страже. Габриэль был теперь раздираем, его уловка вся расстроена. Но мы не дали ему шанса